Alec Drake – Попаданец. Группа Гот: последний контрудар (страница 4)
Он взял карандаш, развернул свою копию карты — ту самую, покрытую пеплом. И начал чертить.
Не «Гот-14».
Свой маршрут.
Короткими штрихами, уводящими в сторону от гибели. Отмеченные кружками места, где меньше мин. Отмеченные крестами — где засады, из которых нужно уходить. Отмеченные звёздами — где русские позиции можно обойти по лощинам.
— Два километра в сторону, — прошептал он. — Только два километра. Но это спасёт...
Он не договорил.
Потому что знал: у истории есть инерция. Отклони маршрут — и русские перегруппируются. Отведи удар — и они ударят сильнее. Каждое спасение оборачивается новой кровью.
— Командир, — голос Коха в наушнике. — Пора.
Он открыл глаза. В перископе — серое утро, мокрый снег, и за воротами усадьбы — дорога, ведущая в никуда.
— Механик, — сказал он в ларингофон. — Заводи мотор. Полный вперёд.
«Тигр» взревел, лязгнул гусеницами, сорвался с места.
Колонна потянулась за ним, как стадо за вожаком. Три «Тигра», два бронетранспортёра, мотоциклы с колясками, грузовик с боеприпасами. Сорок восемь человек. Не считая тех, кто умрёт по дороге.
Он сидел в командирском кресле, сжимая рычаги башни.
Впереди — первый километр.
И вечность.
— Отделение первое, — сказал он в эфир. — Держать дистанцию. Всем машинам — зарядить бронебойные. Бой через шесть минут.
В наушниках — щёлканье затворов. Короткие доклады.
И голос Бреннера — тихий, уже не фанатичный, а какой-то детский:
— Герр обер-лейтенант... а мы вернёмся?
Он не ответил. Потому что не знал.
В той истории — нет.
В этой — может быть.
Но тогда, семьдесят лет спустя, какой-то майор запаса прочитает в книге: «Группа Гот совершила невозможное». И не узнает, что эту невозможность оплатили его слезами, его памятью, его пальцами, выводящими новый маршрут на карте, смоченной пеплом.
— Всем машинам, — сказал он. — Вперёд. За мной.
«Тигр» лязгнул гусеницами и исчез в серой пелене утра.
Первый километр кровавого маршрута «Гот-14» остался позади.
Впереди было тринадцать.
И вечность.
Глава 3. Первая кровь знанием
Первый километр прошёл в тишине.
Той особенной тишине, которая бывает перед боем, когда даже моторы кажутся тише, даже лязг гусениц — приглушённым. Снег с дождём месили грязь. «Тигр» полз по разбитой дороге, оставляя за собой колею глубиной в ладонь.
Он сидел в кресле, впившись глазами в перископ. Левая рука — на рычаге поворота башни. Правая — на «Вальтере» в кобуре, застёгнутой на груди. В планшете — карта. Не та, с маршрутом «Гот-14». Та, которую он перечертил ночью, пока экипаж спал. Своя карта. Карта человека, который видел этот бой через семьдесят лет.
— Командир, — голос Коха в наушнике. — Впереди перекрёсток. Разведка докладывает: чисто.
Он вскинул голову.
Перекрёсток. На его карте — перекрёсток был отмечен красным. Не «чисто». А «засада».
— Стоп, — сказал он в ларингофон. — Всем машинам, стоп.
«Тигр» дёрнулся, замер. Колонна остановилась. Сзади кто-то выругался — въехали в корму.
— Чего встали? — голос гауптмана фон Бюлова по рации. Резкий, недовольный. — Обер-лейтенант, что у вас?
— Перекрёсток, герр гауптман, — он старался говорить ровно, но голос предательски сел. — Разведка ошиблась. Там русские.
Пауза.
— Откуда данные?
Он не мог сказать: «Я читал в книге, написанной в 2010 году». Не мог сказать: «Я помню мемуары генерала Осликовского, где он пишет, что поставил на этом перекрёстке миномётную батарею». Не мог сказать правду.
— Чутьё, — выдавил он. — И звук.
— Какой звук?
— Ветки хрустят. Там, за поворотом. Миномёты на позициях. Две, нет, три трубы.
Он врал насчёт звука. В моторе «Тигра» нельзя было расслышать даже выстрел собственной пушки. Но фон Бюлов не знал. Никто не знал.
— Отставить панику, лейтенант, — гауптман отрезал. — Продолжаем движение. Разведка доложила чисто. Я — за движение.
— Герр гауптман, я настаиваю.
— Вы настаиваете? — В голосе фон Бюлова появилась сталь. — Лейтенант, вы помните, кто командир группы?
— Помню. — Он сжал рычаг башни так, что костяшки побелели. — И помню, что погибнуть мы всегда успеем. Разрешите выслать дозор пешим порядком.
Тишина в эфире. Долгая, тягучая.
— Добро, — нехотя сказал гауптман. — Две минуты. Если ничего не найдёте — двинемся. И вы, лейтенант, ответите за задержку.
— Есть.
Он выбрался из люка. Холод ударил в лицо. Мокрый снег лепился к ресницам. Сзади, из бронетранспортёра, выскочили четверо панцер-гренадер. Серые фигуры в касках, с автоматами на груди.
— За мной, — крикнул он и побежал к перекрёстку.
Снег хрустел под сапогами. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что миномётчики там. Знал, что они сидят в подвале разрушенного дома слева. Знал, что на крыше — наблюдатель. Знал, что если они увидят его сейчас, то за десять секунд накроют и его, и дозор, и колонну.
Он упал в грязь за тридцать метров до перекрёстка. Подполз к канаве. Высунул голову.
Ничего.
Пустая дорога. Разбитый дом. Сугробы. Тишина.
«А вдруг я ошибся? — пронеслось в голове. — Вдруг в моей книге была опечатка? Вдруг это другой перекрёсток? Вдруг я только что остановил колонну из-за собственного психоза?»
Он почти повернулся, чтобы уйти.
И тут увидел.
Дым. Лёгкий, серый, почти незаметный на фоне неба. Тонкой струйкой поднимался из трубы разрушенного дома. Той трубы, которая, по логике, не должна дымить — в доме нет крыши, нет печи. Но дым был.
— Ложись! — заорал он, падая на дно канавы.
Панцер-гренадеры рухнули следом.