Alec Drake – Попаданец. Группа Гот: последний контрудар (страница 2)
— После построения — проверка матчасти, — продолжал фон Бюлов. — Старшим по технике назначаю обер-лейтенанта фон дер Гота.
Все головы повернулись к нему.
Его.
Теперь он.
Он стоял, стараясь не выдать лица. Внутри всё кричало. Три дня. Семьдесят два часа. Отсчёт пошёл на его вторых командирских часах, которых у него не было. Он открыл рот, чтобы ответить:
— Слушаюсь, герр гауптман.
Голос не дрогнул. За четырнадцать лет в армии до попадания — сначала срочная, потом контракт, потом офицерские курсы, потом «командировки» — он научился одному: когда страшно, говори чётко. Страх слышен в паузах и слёзных гласных. Чёткость убивает панику.
Фон Бюлов кивнул, едва заметно. Оберштурмфюрер Браун не кивнул. Он смотрел. Рентгеновским взглядом. Скользнул по лицу, по погонам, остановился на глазах. Чёрные льдинки чуть сузились. «Кто ты, лейтенант? Почему я вижу в тебе не двадцать три, а сорок?»
— Свободны, — сказал гауптман.
Строй распался.
Он пошёл к технике, огибая лужи. Позади — тяжёлые шаги. Фельдфебель Кох дышал в затылок.
— Вы какой-то белый, герр лейтенант. Контузия? Я ж говорил — надо к медику.
— Я в порядке, Кох.
— Ага. Именно так говорят те, у кого крыша поехала.
— Фельдфебель.
— Слушаю.
— Заткнись.
— Слушаюсь.
Кох отошёл на шаг, но не ушёл. Остался. Как привязанный. Или приставленный.
«Тигры» стояли в ряд, как доисторические звери. Серые, облепленные комьями грязи, с обрывками троса и банками из-под консервов на броне. Следы от пуль на лобовой. 62 тонны стали, двигатель «Майбах», пушка 88 миллиметров. В сорок четвёртом — всё ещё сила. Но не бог. Уже не бог.
К машинам уже копошились механики и заряжающие. Он подошёл к ближайшему «Тигру», на лобовой броне которого трафаретом был нанесён белый череп. А ниже — буквы: «GOTT».
Своя машина. Его машина.
— Командир! — выдохнул молодой парень, вылезая из люка. Весь перепачкан маслом. Лет восемнадцать. Щенок. Погоны унтер-офицера. — Вы живы! А я думал, вы там того…
— Жив, Шульц, — ответил он, не зная ещё, кто это. Память подсказала: заряжающий. Йозеф Шульц. Из Данцига. Отец — портовый грузчик, мать — полька. В партии не состоит. Мечтает выжить и открыть велосипедную мастерскую. Погибнет завтра при артналёте.
— Механика проверь, — сказал он. — Особенно левый каток, там что-то стучало последние километры.
Шульц уставился на него круглыми глазами.
— А откуда вы знаете про левый каток, герр обер-лейтенант? Вы же в медпункте были? Мы только вчера вечером заметили.
Ответа не последовало.
Он уже отвернулся и смотрел на свои руки. Белые, пальцы длинные, следов от мозолей почти нет — командирский «Тигр», механика руками трогать не положено. Но что-то он умел. Что-то чужое сидело в нервных окончаниях. Знание, как заряжать орудие. Как крутить башню. Как орать в горло переговорного устройства: «ФАХР! ТАНК! ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ!»
Чужая жизнь вливалась в него, пока он стоял и смотрел на чёрный трафарет «GOTT».
— Вольно, лейтенант.
Он обернулся. Фон Бюлов стоял в трёх шагах, заложив руки за спину. Плащ-палатка на плечах. Под ней — перетянутая талия, квадратные плечи. Ветеран.
— Я хотел сказать... — гауптман огляделся, понизил голос, — что этот приказ — не просто контрудар. Это прикрытие. Нас бросили в мясорубку, чтобы выиграть сутки. Вы понимаете?
Он кивнул. Понимал. Ещё как.
— Потому я прошу вас, — фон Бюлов сделал паузу, — держать экипажи ближе друг к другу. Никакой удали. Никаких «Рыцарей Востока». Это не сорок первый. И не просите поддержки — её не будет.
— Противник?
— Русские. Третья ударная армия. Много артиллерии. Много «сталинских зверей». Если увидите ИС — уходите. Даже «Тигр» не выдержит лобового.
Он снова кивнул. И чувствовал, как в горле застревает смех — горький, истерический. Он помнил. Помнил всё. Каждую могилу. Каждый сожжённый «Тигр». Каждое имя в списке, который группа Гот оставит в истории как «героически погибшие за родину».
— Ещё, — фон Бюлов поднял палец, — остерегайтесь Брауна. Он здесь не для войны. Он для того, чтобы докладывать. Если заметит панику, неверие в победу, — пиши пропало. Вас отправят в штрафной батальон за сутки.
Он открыл рот, чтобы сказать: «Я знаю, я читал ваши приказы через семьдесят лет, я знаю, где вы упадёте и где зароют ваши ордена, которые никто никогда не найдёт».
Вместо этого он сказал:
— Благодарю за доверие, герр гауптман. Мы сделаем всё возможное.
Фон Бюлов посмотрел на него. Долго. Устало.
— Смотрите на свои погоны, лейтенант, — тихо сказал он. — На них — имя. Фон дер Готы не бегут. Фон дер Готы дерутся. И умирают. Это всё, что у нас осталось.
Он ушёл. А лейтенант остался стоять под ледяной крупой, сжимая в кармане потёкший зажигалкой «Вальтер».
«Я не фон дер Гот, — подумал он. — Я — майор запаса, которого убили дурацкой плиткой в хабаровском торговом центре. У меня нет рода. У меня есть дочь Ирка, которую я больше никогда не обниму. У меня есть контузия в левой руке, которая не болит, потому что руки больше нет. У меня есть память о войне, которая для меня закончилась через семьдесят лет, — и память о войне, которая только начинается через час».
Он поднял голову к небу. Чёрно-серые тучи. Ни звёзд, ни просвета.
— Три дня, — прошептал он одними губами. — У нас есть три дня, чтобы сломать ад. Или сгореть в нём.
В доме заиграла труба — сигнал к выступлению. Моторы взревели. Люди забегали быстрее. Он повернулся к своей машине.
— Шульц! — крикнул он голосом, который уже привыкал считать своим. — Готовь аппарат. Выходим через десять минут.
— Есть, герр обер-лейтенант! — весело отозвался парень, которому оставалось жить тридцать шесть часов.
Лейтенант достал из планшета карту. Ту самую, на которую высыпал пепел час назад. Сдул остатки. Трясущейся рукой нанёс новые отметки — не те, что диктовал штаб. Те, что подсказывала память попаданца.
Обходные тропы.
Артиллерийские квадраты, где не будет накрытий.
Колодцы с водой, не отравленной трупами.
И красный крест — там, где история обещала смерть, а он решил дать жизнь.
Первую поправку к судьбе.
Рука дрожала, но линия легла ровно.
Он перевернул карту, достал фотографию женщины и девочки — Эльзы и Хельги. Посмотрел на них коротко, как смотрят на икону перед боем, и сунул обратно.
— Ирина, — прошептал он по-русски, одними губами. — Прости.
Крупa била в лицо, превращаясь в слёзы.
Он шагнул к люку.
Впереди было три дня, которые могли стать вечностью.
Или семьюдесятью годами ада.