Alec Drake – Попаданец. Группа Гот: последний контрудар (страница 1)
Alec Drake
Попаданец. Группа Гот: последний контрудар
Пролог. Пепел на картах
Он умер в четверг, в 14:37, от осколка керамической плитки, оторвавшейся от крыши торгового центра.
Ирония, достойная дешёвого анекдота: двадцать лет в бронежилете, три командировки, контузия, которую он до сих пор чувствовал в левом запястье при смене погоды, — и убила его не пуля, не граната, не «Лепесток» с дрона. Плитка. Хабаровский торговый центр «Большая Медведица». Шестой этаж, ремонт, ограждения не поставили. Он зашёл в здание купить дочери куклу к восьмому марта.
Осколок вошёл чуть выше воротника. Разрезал сонную артерию за полторы секунды.
Он успел подумать: «Как глупо». И ещё: «Лицо. Надо не упасть лицом. Не могу оставить им это лицо».
Потом была боль.
Не та боль, которую он знал. Не зубная, не стреляющая в кости, не жжение в ране на перевязке. Боль, похожая на медленное растворение самого себя. И темнота — плотная, как глина, забивающая уши, нос, лёгкие.
А потом — свет. Грязный, жёлтый, дрожащий свет керосиновой лампы.
Он открыл глаза.
Первое, что он увидел, — потолок. Доски, обмазанные глиной. Паутина в углу. Запах — кислый, сладковатый, мужской пот, машинное масло, дым «Шипки» и что-то ещё, неуловимое, от чего внутренности скрутило тугим узлом. Порох. Старый, отработанный порох, которым пахнет от танка после боя.
Он попытался приподнять руку, чтобы ощупать голову, — и замер.
Рука была не его.
Моложе. Белее. Без шрама от осколка на внешней стороне ладони. Длинные пальцы, холёные, но с грязью под ногтями. Часов нет. На запястье — застарелая татуировка: «GOTT MIT UNS». С Богом нами.
Сердце, которое только что перестало биться в Хабаровске, пропустило удар.
— Господи Иисусе, — прошептал он.
Голос тоже был не его. Тоньше. Моложе. С лёгкой западной шепелявостью, которая делает немецкую речь почти мурлыкающей.
— Ах, ты проснулся, герр лейтенант. А я уж думал, ты того. Контузия — она такая.
Он повернул голову. Рядом, на перевёрнутом ящике из-под снарядов, сидел человек. Лет под пятьдесят. Лицо в рыжей щетине, глаза маленькие, колючие, с наглой усталостью. На плечах — потрёпанный фельдфебельский погон. В руках — кружка. Из кружки пахнет чем-то спиртовым и морковным.
— Фельдфебель Кох, — представился человек. — Ваш новый, мля, радист. Старый сдох вчера под Невелем. Так что принимайте хозяйство. Группа Гот. Вы — обер-лейтенант фон дер Гот. И, простите за прямоту, вы нам очень нужны живым через час.
Память ударила накатом.
Не его память. Чужая. Вторая. Она вливалась в сознание, как расплавленный свинец — тяжело, обжигающе, необратимо.
Обер-лейтенант Карл Фридрих фон дер Гот. Двадцать три года. Шестая рота, панцер-гренадеры. Кавалер Железного креста второго класса. Отец — оберст в отставке, мать — урождённая баронесса фон Клейст. Языки: немецкий, французский, английский. Русского не знает. Не хотел знать.
И ещё — дата. Всплыла не из его, а из своей, «той» памяти. Он читал об этом в книге. Чёрт, в какой именно? «Бросок на Вислу»? «Танковые клинья рейха»?
30 ноября 1944 года. В 04:00 утра группа Гот под командованием потомка древнего рода фон дер Готов получит приказ на контрудар. В 05:45 они выдвинутся из Тыкоцина. К 10:14 их останется четверо из пятидесяти трёх. Он — лейтенант — погибнет третьим, от прямого попадания в командирский «Хорьх».
Он знал, когда умрёт.
Через четырнадцать часов. Плюс-минус двадцать минут.
— Герр лейтенант? — фельдфебель Кох наклонился ближе. — Вы точно в порядке? С вами такое бывает после контузии... э-э-э.… диссоциативное расстройство? Личностей много?
— Нет, — ответил он голосом Карла фон дер Гота. — Личность одна. Просто я.… вспомнил кое-что.
— Что именно?
Он сел на лежанке, пошатнулся — тело было чужим, координация плыла. Взгляд упал на стол. Карта. Масштабная, расчерченная линиями наступления. Отточенные карандаши. Угольник. И — стопка фотографий.
Он взял самую верхнюю.
Женщина. Лет двадцати. Светлые волосы собраны в узел. Серьёзные глаза, карие, с морщинками в уголках — она улыбается, но устало. Рядом — девочка лет пяти, лохматая, показывает язык. На обороте подпись готическим шрифтом: «Эльза и Хельга. Ждём. Возвращайся».
Горло сжалось. В хабаровском торговом центре он тоже шёл за куклой для Ирки. Ей тоже было пять.
Он закрыл глаза.
Прощание с семьёй состоялось сейчас. Только не с его. С чужой. Но боль была своя.
— Герр лейтенант! — Кох повысил голос. — Я спрашиваю: вы готовы идти на построение? Командир группы ждёт.
Он положил фотографию на место. Аккуратно. Лицом вниз.
— Идём, фельдфебель, — сказал он тихо. — Нас ждут великие дела.
Он встал. Ноги держали. На локтевом сгибе — свежий синяк от капельницы. На спинке стула висела форма. Мундир с лейтенантскими погонами. На столе, рядом с картой — планшет, «Вальтер» в потёртой кобуре.
И — зеркальце в жестяной рамке. Он взял его.
Из отражения смотрел молодой немец. Светлые волосы, зачёсанные назад. Тонкое, ещё почти мальчишеское лицо с острыми скулами. Глаза — голубые, светлые, почти прозрачные. Чистые. Ещё не видевшие того, что увидят через несколько часов.
И взгляд. Испуганный, понимающий, древний — не его возраста.
— Выбирай, Карл, — прошептал он одними губами. — Идти по истории или сломать её.
Зеркальце не ответило.
За дверьми хрипел отходящий мотор «Хорьха». Хлопали двери. Кто-то кричал: «Антретен! Построение!»
Он накинул мундир, застегнул ремень. «Вальтер» привычно лёг в карман. Планшет — на грудь.
Перед выходом он взял со стола не карандаш и не указку. Взял пепельницу. Полную. С окурками «Шипки» и тонкого пепла.
Высыпал пепел на карту — прямо на линию «Гот-14».
Отпечатки его пальцев легли на пыльную поверхность, стирая намеченные маршруты, флажки, стрелы наступления.
— Теперь новой карте быть, — сказал он тихо. — А старой — тлеть.
И шагнул за дверь.
Навстречу гибели, которую помнил. И надежде, которой никогда не было.
Глава 1. Имя на погонах
Построение было делом быстрым, как удар ножом.
Он вышел из избы, и холод ударил в лицо — ноябрьский, мокрый, с мелкими иглами ледяной крупы. Двор бывшей польской усадьбы был забит людьми и техникой. Три «Тигра», два Панцер гренадерских бронетранспортёра, мотоциклы с колясками, грузовик с боеприпасами. Сорок семь человек по списку. Сорок восемь, если считать его.
Он шёл и чувствовал, как чужая форма сидит на чужом теле. Китель перетянут портупеей. Сапоги на тонкой подошве — по грязи скользко. Каска сбита на затылок. В планшете — не его пальцы. Под мышкой — не его пот.
Он встал в строй последним. Фельдфебель Кох, пыхтя, пристроился рядом.
Перед строем стоял командир группы.
Гауптман Гельмут фон Бюлов. Сорок три года. Лицо, изрезанное морщинами восточных зим. Шрам от сабли через левую бровь. Ленточка Рыцарского креста на шее — получена под Вязьмой в сорок первом, когда падал снег, и немцы ещё верили, что до Москвы — два дня пути. Глаза — выцветшие, усталые, с красными прожилками. Но спина — прямая.
Рядом с гауптманом стоял ещё один офицер. Моложе. Лет тридцати. Черноволосый, с хищным лицом. На воротнике — петлицы войск СС. Глаза — как две черные льдинки. Оберштурмфюрер Браун. Рот пропаганды? Нет. Особый отдел. Гестапо в погонах. Такие не воюют. Такие смотрят.
— Господа офицеры, — голос фон Бюлова звучал глухо, будто из бочки, — через час мы выступаем. Приказ командования группы армий «Висла»: контрудар в направлении Ломжи. Прорвать линию фронта, соединиться с окружённой 124-й пехотной дивизией в районе Новогруд. Задача — восстановить связь и удержать коридор до подхода основных сил.
Он стоял и слушал. Слова приказа накладывались на то, что он знал из книг. Книг, написанных через семьдесят лет. Да, Ломжа. Да, контрудар группой «Гот». Но он помнил другое. Не то, что в приказе. То, что было между строк истории.
124-я дивизия не будет ждать. Её уничтожат на второй день. Коридор не удержат. А основные силы подойдут на двое суток позже — ровно к тому моменту, когда от группы Гот останутся только имена в сводке потерь. Двадцать три уничтожено. Семнадцать пропало без вести. Восемь раненых. Один? Один.
Никто не выйдет.