Alec Drake – Попаданец. ФАУ-7: Стереть историю (страница 2)

Потерянный элемент. Нулевой профиль. Документы есть — человека нет.

Они говорили о нем.

Он отступил в глубь подвала, нащупал за спиной какую-то дверь. Ржавую, но открывающуюся. Втянулся в проем, задвинул засов.

Шаги стихли. Потом раздался голос прямо над его убежищем:

— Проверьте подвал.

Он побежал. Не разбирая дороги, в темноту, в запах плесени и смерти. За спиной лязгнула дверь, и кто-то крикнул:

— Здесь! Он был здесь. Воздух еще теплый.

Он бежал по туннелю, который, казалось, вел в никуда. Сердце колотилось где-то в горле. В голове пульсировала одна мысль:

Я ничего не помню. Я не знаю, кто я. Но они знают. И они хотят меня стереть.

Он выскочил на поверхность с другой стороны квартала, перемахнул через завал и забился в нишу между двумя бетонными блоками.

Снег падал на лицо. Холодный, апрельский, неправильный.

Он достал компас. Стрелка все так же вращалась в бешеном танце.

— Эффект Манделы на крови, — прошептал он, глядя на металлический круговорот. — Кто-то переписывает историю. По кускам. По песням. По датам. И если я не пойму, как это работает…

Он не договорил.

Потому что в этот момент радио в соседнем доме снова заиграло. И снова — Depeche Mode. На немецком. И он вдруг осознал, что мелодия звучит чуть иначе, чем час назад. Более современно. Более… отполировано.

Реальность менялась у него на глазах.

И это было только начало.

Глава 2. Пустые папки

Он прятался до рассвета.

Снег перестал. Вместо него пришел туман — липкий, молочный, такой плотный, что дома напротив превратились в призрачные силуэты. Тишина стояла неестественная. Даже канонада затихла, будто война взяла паузу на перекур.

Герой выбрался из своего укрытия и побрел на восток. Интуитивно. Там, где туман казался тоньше, где воздух пах не гарью, а сырой бумагой и старыми чернилами. Ноги сами принесли его к зданию с массивными колоннами и разбитым орлом над входом. Когда-то здесь было внушительное учреждение. Теперь — остов, пробитая крыша, выбитые окна.

Он прочитал уцелевшую табличку на двери.

Geheime Staatspolizei. Abschnitt III. — Тайная государственная полиция. Сектор III.

Архив гестапо.

Он толкнул дверь. Та поддалась с тоскливым скрипом, качнулась на петлях и замерла. Внутри пахло плесенью, мышами и чем-то сладковатым — возможно, разлитым клеем или старыми переплетами. Тусклый свет пробивался сквозь щели в заколоченных окнах, выхватывая из темноты бесконечные стеллажи. Картонные коробки. Папки. Тысячи папок.

Он прошел вглубь. Под ногами хрустело битое стекло и рассыпавшийся пергамин. Кто-то уже побывал здесь до него — одни стеллажи были разграблены, другие аккуратно, по-немецки, опечатаны красным сургучом. Герой наугад вытянул одну папку. Дёргающийся свет от карманного фонарика — он нашел его в кармане шинели — упал на обложку.

Fall Nr. 4471. Reinhard Heydrich.

Его пальцы дрогнули.

Гейдрих. «Пражский мясник». Один из главных архитекторов Холокоста. Убит в 1942 году чехословацкими парашютистами. Он раскрыл папку.

Внутри было пусто.

Не то чтобы бумаги вынули или выкрали. Пусто означало пусто. Никаких следов клея на корешке. Никаких пометок. Никаких перфораций от скоросшивателя. Папка была девственно чистой — как будто её изготовили вчера, положили на полку и никогда не открывали. Или как будто человека по имени Рейнхард Гейдрих никогда не существовало.

— Чушь, — сказал он вслух. Голос в пустом зале прозвучал глупо и одиноко.

Он потянулся к соседней папке.

Fall Nr. 4472. Adolf Eichmann.

Эйхман. Организатор перевозок в лагеря смерти. Сбежал в Аргентину, пойман Моссадом в 1960-м, казнен. Он открыл папку.

Пусто.

Третья папка. Heinrich Himmler. Пусто. Четвертая. Ernst Kaltenbrunner. Пусто.

Рука дрожала уже не от холода. Он схватил наугад папку с фамилией, которой не знал. Wilhelm Schmidt. Внутри лежал плотный лист — протокол допроса, подписи, печати. Существовал. Значит, система работала выборочно.

Он отступил от стеллажа и сел прямо на пол, не чувствуя холода.

— Исчезают не бумаги, — произнес он медленно, пробуя мысль на вкус. — Исчезают люди.

Он поднялся, прошел к другому стеллажу, другому ряду. Папки на букву «S». Albert Speer. Пусто. Erwin Rommel. Пусто? Нет. Он заглянул внутрь — и замер.

В папке Роммеля лежал один-единственный лист. Герой вытащил его, поднес к свету. Машинопись. Датировано: «15 октября 1944 года». Текст: «Фельдмаршал Эрвин Роммель покончил жизнь самоубийством в связи с причастностью к заговору против фюрера. Похороны состоялись 18 октября. Свидетелей нет».

Он знал эту историю. Роммеля действительно вынудили отравиться. Но в этой версии… не было ни одного имени. Никто не подписывал приказ. Никто не присутствовал. Роммель умер один в пустой комнате — и даже эта комната не имела адреса.

Он сунул лист обратно. Отошел к окну. Туман снаружи стал гуще. Казалось, он просачивается внутрь, съедает очертания предметов, размывает границы между стеллажами.

В дальнем конце архива кто-то кашлянул.

Герой обернулся. В проходе между коробами стоял старик в потертом пальто и круглых очках с треснувшей дужкой. В руках он держал связку ключей и непочатую пачку папок.

— Вы тоже их видите? — спросил старик на немецком. Голос у него был сухой, скрипучий, как несмазанная дверь. — Пустые папки. Пустые жизни. Раньше здесь было… — он запнулся, потер лоб. — Раньше здесь были имена. Целые биографии. А теперь — ничего.

Герой молчал. Старик приблизился, и он заметил странную деталь: тень старика падала не в ту сторону, куда требовал свет. Она тянулась к стеллажам, впитывалась в них, как вода в песок.

— Я работаю здесь тридцать лет, — продолжал старик. — Я помню каждое дело. Я помню, как Гейдрих подписывал бумаги. Как Эйхман проверял списки. Но сейчас, — он указал дрожащей рукой на полки, — я открываю папку, а там… пустота. И я начинаю забывать, кем они были. Я забываю их лица. Я забываю их преступления.

— Вы — архивариус? — спросил герой.

Старик усмехнулся. Улыбка у него была кривая, с одним золотым зубом.

— Я — память, молодой человек. Или был ею. А теперь я смотрю на полки и понимаю: исчезают не только папки. Исчезает причина, по которой эти папки вообще заводили. Без Гейдриха нет резни в Лидице. Без Эйхмана нет Будапештского гетто. Без Гиммлера нет…

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. Кончики пальцев стали полупрозрачными.

— О нет, — прошептал он. — Только не сейчас. Я еще не все запомнил.

Он бросился к столу, схватил чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу — откуда она взялась в разбомбленном архиве? — и начал быстро писать. Имена. Даты. События.

Герой подошел ближе. Заглянул через плечо. Почерк старика был каллиграфическим, старомодным, но буквы на глазах бледнели, расплывались, как акварель под дождем.

— Это ФАУ-7, — сказал старик, не поднимая головы. — Я слышал разговоры. Секретное оружие. Не бомба. Не ракета. Оно… переписывает. Каждый запуск — как ластик. И чем больше запусков, тем больше пустых папок. Тем больше людей, которых никогда не было.

— Откуда вы знаете? — спросил герой.

Старик поднял голову. В его глазах, выцветших, водянистых, плескалось что-то похожее на безумие. Или на правду.

— Потому что меня уже стерли наполовину, — сказал он. — И я помню, каким был мир до. Я помню Холокост. Я помню шесть миллионов. А вы?

Герой молчал. Старик протянул к нему прозрачную руку:

— Вы тоже помните? Скажите, что помните. Пожалуйста. Иначе я сойду с ума.

Герой не успел ответить.

Прямо между ними, в воздухе, возникла тонкая, как волосок, трещина. Золотистая. Мерцающая. Она росла, пульсировала, и через секунду герой услышал звук, которого не могло быть в подземелье. Гул. Низкий, всепроникающий, от которого заныли зубы и заслезились глаза.

— Запуск, — выдохнул старик. — Очередной запуск.