Alec Drake – Попаданец. ФАУ-7: Стереть историю (страница 3)
Он отшатнулся, прижал папки к груди, но они уже истончались, превращались в пыль. Его пальцы — сквозь бумагу. Его руки — сквозь собственное тело.
— Запомните! — крикнул старик, уже почти растворяясь. — Запомните этот мир! Запомните, кто мы были! Не дайте им…
Он не закончил. Трещина захлопнулась с тихим, почти музыкальным хлопком. Старик исчез. Осталась только пустая пара очков на полу и аккуратно сложенная стопка чистых листов — на тех, что он заполнял минуту назад, не осталось ни буквы.
Герой поднял очки. Стекло треснутое, дужка сломана. Он сунул их в карман — сам не зная зачем.
Архив вокруг стал тише. Пустея. Стеллажи, еще час назад ломившиеся от папок, теперь зияли черными провалами. Он прошел к выходу, но на пороге обернулся.
На дальней стене, сквозь слой пыли и паутины, проступала надпись. Кто-то выцарапал её гвоздем — неровно, торопливо:
«WIR WAREN HIER» — «Мы были здесь».
Он коснулся букв пальцами. Штукатурка осыпалась. Надпись была старой, но он почему-то знал: её сделали не вчера. Её сделали завтра. Те, кто ещё не исчез, но уже знал, что исчезнет.
Он вышел из архива в туман. За спиной скрипнула дверь и затихла навсегда.
Он не оглядывался.
В кармане лежали очки старика и вращающийся компас, который, казалось, сходил с ума быстрее, чем люди вокруг. Герой посмотрел на стрелку. Та указывала теперь не хаотично, а вполне определенно — прямо на восток. Туда, где под землей, в недрах Тюрингии или Померании, стояла машина, которая пожирала историю.
— ФАУ-7, — сказал он тихо. — Покажи мне, кто ты.
Туман не ответил. Но где-то вдалеке, очень глубоко под землей, что-то загудело. Словно огромный зверь услышал свое имя и повернул голову в сторону говорившего.
Он поправил шинель и пошел на гул.
Выбора не было. Когда реальность тает, оставаться на месте — значит исчезнуть вместе с ней.
Глава 3. Свидетели
Бункер нашелся случайно.
Герой шел на гул три часа, петляя между руинами, перебираясь через завалы, рискуя попасть под обстрел. Гул становился то громче, то тише — иногда казалось, он исходит из-под земли, иногда — из самого воздуха. Компас стрекотал, как бешеный сверчок, стрелка дрожала и клонилась то к северу, то к югу, не находя покоя.
Вход в бункер он обнаружил под грудой битого кирпича — ржавая гермодверь, вмятая внутрь взрывной волной. Герой протиснулся в щель, съехал по скользким ступеням вниз и оказался в длинном, слабо освещенном коридоре. Лампы накаливания горели вполнакала, мерцали, будто экономили электричество. Воздух был спертым, теплым, пахло машинным маслом, озоном и еще чем-то металлическим — как после грозы.
Он прошел мимо нескольких пустых комнат, разграбленных ящиков, порванных схем на стенах. Потом коридор расширился, и он вышел в большое помещение — что-то вроде диспетчерской или лаборатории. В центре стоял длинный стол, заваленный чертежами. Вокруг стола — люди.
Их было пятеро.
Они сидели на деревянных табуретах, неподвижно, с пустыми взглядами, уставленными в одну точку. На всех — одинаковые серые комбинезоны. На всех — одинаковые бейджи с фотографиями. Герой подошел ближе, всмотрелся — и похолодел.
У них были одинаковые лица.
Не похожие. Не родственные. Абсолютно идентичные. Та же форма губ, тот же разрез глаз, та же линия скул. Пять копий одного человека. Пять отражений в кривых зеркалах.
— Эй, — позвал герой. — Вы меня слышите?
Никакой реакции. Они сидели, как куклы. Моргали одновременно — раз в десять секунд. Дышали синхронно — грудная клетка поднималась и опускалась в унисон.
Он тронул одного за плечо. Тот медленно, с задержкой, повернул голову. Взгляд — стеклянный, безжизненный. Герой посмотрел на бейдж. Dr. Friedrich Kramer. Physik.
— Фридрих? — позвал он.
Человек моргнул. Губы шевельнулись, но звука не было. Как будто кто-то выключил у него голос.
— Оставьте их, — раздался голос из угла. — Они не ответят. Они уже запускались.
Герой обернулся.
В углу, на свернутом одеяле, сидел шестой. Он был одет так же — серый комбинезон, бейдж, — но взгляд у него был живым. Осмысленным. И — лицо. Такое же. Те же скулы, тот же подбородок. Еще одна копия.
Но эта копия смотрела на него с усталой, почти материнской жалостью.
— Здравствуйте, — сказал шестой. — Вы, наверное, думаете, что сошли с ума. Не беспокойтесь. Это нормально. Мы все так думали в первый раз.
Герой подошел к нему, сел на корточки, заглянул в глаза. Те же серые радужки, что и у остальных. Но за ними — искра. Слабая, теплящаяся, как фитиль на сквозняке.
— Кто вы? — спросил герой.
— Мы — свидетели, — ответил человек. — Или то, что от них осталось. Нас было больше. Гораздо больше. Мы — инженеры, создатели. Мы строили ФАУ-7. А потом оно начало строить нас.
Он поднял руку и медленно, с видимым усилием, стянул ворот комбинезона. На шее, чуть ниже кадыка, виднелась странная метка — не шрам, не татуировка. Несколько серых кругов, вложенных друг в друга, как мишень.
— Это клеймо, — сказал человек. — После каждого запуска ФАУ-7 оставляет след на тех, кто был рядом. Сначала на коже. Потом — в памяти. Потом — в… — он запнулся, поискал слово. — В самой возможности существовать.
— Вы сказали, они уже запускались, — герой кивнул на пятерых за столом. — Что это значит?
Человек усмехнулся. Устало, горько.
— Это значит, что их стерли. Не до конца — ФАУ-7 работает неаккуратно. Сначала исчезает воля. Потом — инициатива. Потом — способность говорить. Потом — понимать, кто ты. Они все еще дышат. Все еще сидят. Но их уже нет. Их папки в архиве — пустые. А скоро и эти места станут пустыми.
Он замолчал. Потом наклонился ближе и зашептал — быстро, нервно, оглядываясь на дверь:
— ФАУ-7 уже запускали. Вчера. И позавчера. Но вы не заметили.
Герой нахмурился.
— Как это — не заметил?
— А вы бы заметили, если бы вчера у вас был брат, а сегодня его нет? Если бы позавчера вы помнили имя своей матери, а сегодня — нет? ФАУ-7 не меняет настоящее. Оно меняет было. И когда «было» исчезает, никто не помнит, что потерял. Кроме таких, как мы.
Он постучал себя по виску.
— У нас — защита. Сбой в системе. Маленькая ошибка в расчетах. Мы помним. Мы помним каждый запуск. Каждое исчезновение. Каждую песню, которая играла иначе. Каждую битву, у которой украли победу. И это — пытка.
Герой молчал, переваривая. Потом спросил:
— Сколько всего было запусков?
Человек закрыл глаза. Губы его зашевелились, как будто считал про себя.
— Сорок семь, — сказал он наконец. — Сорок семь раз реальность переписывали. Но это если считать с того момента, как мы начали фиксировать. А до этого… до этого — никто не знает. Может, сто. Может, тысячу.
— И что изменилось за эти сорок семь раз?
Человек открыл глаза. В них стояли слезы — не от боли, от бессилия.
— Все, — сказал он. — Изменилось всё. Города, которые были, исчезли. Люди, которые умерли, ожили — и умерли иначе. Победители стали проигравшими. Проигравшие — победителями. Вы думаете, вы попали в апрель 1945-го? — он покачал головой. — Нет. Вы попали в четвертую версию апреля 1945-го. Первую стерли. Вторую — тоже. Третью — почти. А эту… эту дописывают прямо сейчас.
Он указал на дверь в дальнем конце лаборатории — тяжелую, бронированную, с гидравлическими затворами.
— Там. Шахта ФАУ-7. Через час — очередной запуск. Сорок восьмой. После него не будет ни Гитлера, ни Сталина, ни Рузвельта. Будут другие имена. Другая война. Другой мир.
Герой встал. Подошел к бронированной двери. Приложил ладонь к холодному металлу. Гул, который он слышал на поверхности, здесь, вблизи, превратился в почти инфразвуковую вибрацию — не слышно ушами, но нутром. Где-то за дверью, в глубине шахты, что-то дышало. Пульсировало. Ждало.
— Остановите их, — сказал человек из угла. — Пожалуйста. Я не знаю, кто вы. Не знаю, как вы сюда попали. Но вы — первый, кто слышит меня. Первый, кто не тает на глазах. Может быть, вы — ошибка. А может быть — единственная надежда.
Герой обернулся.
— Как вас зовут? — спросил он.
Человек посмотрел на свой бейдж. Погладил фотографию — свое собственное лицо, такое же, как у остальных.
— Не помню, — сказал он тихо. — Забыл. После сорок седьмого запуска я забыл свое имя. Но я помню главное. Я помню, что мы не должны были это создавать. Что мир был лучше. Что история была… нашей.
Он замолчал, отвернулся к стене.