Alec Drake – Попаданец. ФАУ-7: Стереть историю (страница 1)
Alec Drake
Попаданец. ФАУ-7: Стереть историю
Пролог. Апрельский снег 1945 года
Он умер в понедельник.
Обычный понедельник. Кофе на вынос, пробка на Третьем кольце, голос навигатора «через двести метров сверните направо». Он даже не успел испугаться — только заметил боковым зрением, как грузовик с красным кузовом вылетает на встречную. Звук удара. Темнота.
Никаких тоннелей. Никакого света. Только ощущение, что его разбирают на молекулы и собирают заново — неправильно, второпях, как дешевую копию.
Он открыл глаза.
Над ним было небо. Серое, низкое, с редкими хлопьями снега, которые падали не плавно, а рвано — будто кто-то тряс разорванную подушку. Пахло гарью, сырой штукатуркой и чем-то сладковато-тошнотворным. Он лежал на спине, и под лопатками хрустело битое стекло.
Берлин.
Он узнал его не по архитектуре — архитектура была везде одинаковой: руины. Он узнал его по запаху. По тому особенному, тяжелому, удушливому запаху горящего кирпича и тротила, который остался только на черно-белых кадрах хроники. И по звуку. Где-то далеко, за гребнями разрушенных кварталов, ухали орудия. Негромко, привычно — так, будто война была не состоянием, а погодой.
Он сел.
Голова гудела. Он провел ладонью по лицу — кровь, но чужая. На боку шинель. Немецкая? Он посмотрел на свои руки. Молодые. Без шрамов, без татуировки на запястье, без кольца, которое носил двадцать лет. Руки другого человека.
— Твою мать, — сказал он вслух. Голос тоже был чужим. Ниже, с хрипотцой.
Он встал. Потом нагнулся и поднял с земли аусвайс — серую корочку, вывалившуюся из кармана шинели. Раскрыл. Фотография: лицо, которое он видел в зеркале всего несколько секунд назад. Штамп. Подпись. Имя.
Он прочитал его и… ничего не почувствовал. Фамилия не отозвалась в памяти. Имя не вызвало ни ассоциаций, ни ощущения «это я». Он перевернул удостоверение. Другие бумаги: какая-то пропускная карта, квитанция, обрывок письма на немецком. Он понимал язык. И не понимал, почему.
Он сунул документы обратно и пошел вдоль стены.
Ноги слушались плохо — как после долгой болезни. Снег падал ему на плечи и не таял. Апрель, а холодно, как в январе. Он обогнул груду обломков, вышел на то, что раньше было площадью, и замер.
Посреди площади стоял танк. Советский Т-34, с пробитой башней и закопченными звездами на броне. Вокруг него — четверо. Двое в шинелях, двое в чем-то невнятном, гражданском. Они не стреляли, не разговаривали. Они просто стояли и смотрели на что-то невидимое над крышами.
Потом один из них исчез.
Не ушел. Не упал. Просто — щелчок — и его нет. Как будто кто-то стер ластиком с реальности. Остальные не заметили. Продолжали стоять, глядя в пустоту.
У него похолодели пальцы. Он попятился за угол и прижался спиной к холодному камню.
— Это не война, — прошептал он. — Это не история.
Он закрыл глаза на секунду — и когда открыл, понял, что не может вспомнить свое настоящее имя. Не может вспомнить, какой сегодня день в его мире. Не может вспомнить лицо матери. Все, что осталось, — это знание. Чистое, бесплотное знание о том, что апрель 1945 года должен выглядеть иначе. Что танки здесь уже не должны стрелять. Что Берлин должны брать не за три недели до капитуляции, а за одну.
Но главное — он понял, что в кармане этой шинели, помимо аусвайса, лежит маленький, исцарапанный компас. Он достал его. Стрелка не показывала на север.
Она вращалась.
Быстро, хаотично, как будто вокруг не было ни магнитных полюсов, ни самого времени. Как будто реальность, в которую его выбросило, еще не решила, в какую сторону течь.
— Я умер в понедельник, — сказал он вслух, чтобы услышать собственный голос. — А сейчас… сейчас, кажется, каждая секунда может стать последней. Или первой. Или той, которой никогда не было.
Он захлопнул компас и пошел в сторону подземного гула, от которого вибрировали зубы. Туда, где под землей, в бункерах, запускали что-то, чего не должно было существовать.
ФАУ-7.
Он не знал, откуда взялось это название. Но оно пульсировало в чужой памяти этого чужого тела сильнее, чем сердце.
В понедельник он умер.
Во вторник его не должно было быть.
Но он был.
И это было первой ошибкой. Его — или их. Пока непонятно.
Глава 1. Эффект Манделы на крови
Он шел по Берлину три часа.
Снег то прекращался, то начинался снова — без ритма, без логики. Герой держался теневой стороны улиц, инстинктивно нырял в подворотни при звуке моторов, хотя никто за ним не гнался. Пока не гнался.
Первая газета попалась ему на Фридрихштрассе. Точнее — не газета, а ее половина, вырванная и придавленная кирпичом. Он поднял лист. «Völkischer Beobachter» от 14 апреля 1945 года. Он машинально пробежал заголовки: «Какая-то ерунда», — подумал он. И через секунду замер.
— Сталинград: хроника победы. Год спустя.
Он перечитал три раза. Сталинградская битва закончилась 2 февраля 1943 года. Это знал любой школьник. Но в заметке говорилось о торжественном митинге в Берлине… в апреле 1944-го. Перенос даты? Ошибка военной пропаганды?
Он сунул газету в карман. Пошел дальше.
Второй разлом случился через полчаса. Он нашел убежище в подвале разрушенного универмага. Там было темно, сыро, но работало радио. Не шипело, не фонило — просто играло. Как будто кто-то забыл его выключить перед тем, как дом разнесло снарядом.
Он узнал мелодию сразу.
«Enjoy the Silence». Depeche Mode. 1990 год.
Он замер у двери, вцепившись в косяк так, что побелели костяшки. Голос Дэвида Гаана звучал странно — не так, как в оригинале. Ниже, медленнее. На немецком. Кто-то перевел песню на немецкий и записал в 1945 году? Это было невозможно технически. Это было невозможно принципиально.
Он выключил приемник. Руки дрожали.
— Так не бывает, — сказал он в пустоту. — Это не 1945-й. Это не…
Он не закончил. Потому что понял: он не может вспомнить, как выглядят участники Depeche Mode. Он знает, что группа существовала. Помнит несколько песен. Но лица — стерты. Имена — расплываются. Как будто кто-то навел на его память объектив с расфокусом.
Он сел на ящик из-под снарядов и попытался.
Вспомни. Ты — из 2020-х. Нет, из 2030-х? Какой был год?
Ничего. Пустота. Он помнил, что водил машину. Какую? Цвет? Марку? Не помнил. Помнил, что был женат. Имя жены — на языке вертелось… и исчезало. Помнил, что смотрел новости. Про что? Война? Пандемия? Катастрофа?
Эффект Манделы, — пришло запоздалое осознание. Явление, когда миллионы людей помнят событие иначе, чем оно было. Только сейчас это был не коллективный самообман. Это была коллективная отмена.
Он встал. Подошел к пыльному зеркалу на стене — кто-то повесил его в подвале для примерки одежды, уже не актуальной. Посмотрел на чужое лицо. Молодое, лет двадцать пять. Светлые волосы, серые глаза, скулы точеные — арийская внешность, будь она неладна. Чья-то жизнь вшита в его сознание, как пиратская программа.
Он закрыл глаза и попытался «вызвать» память этого тела.
Картинка пришла сразу — слишком яркая, слишком чужая. Лес. Кто-то кричит. Форма. Погоны. Он поднимает пистолет. Выстрел. Кровь разлетается веером на прошлогоднюю листву.
Он открыл глаза. Сердце колотилось.
— Я убил кого-то, — сказал он вслух. — Или этот парень убил. Или…
Он не знал. Граница между «его» памятью и памятью тела, в которое он попал, стиралась. Он все еще помнил, что такое интернет, но не мог вспомнить свой пароль от почты. Он знал, что Земля круглая, но не помнил, как называется столица Канады. Он мог назвать дату высадки в Нормандии — 6 июня 1944-го — и тут же усомниться: а может, 5-го?
Он вытащил газету из кармана. Посмотрел на дату. 14 апреля 1945 года.
До капитуляции Германии — по правильной истории — оставался месяц с небольшим. По этой версии — неизвестно.
Он вдруг вспомнил, как в детстве читал про теорию заговора: будто нацисты создали машину времени. Он тогда смеялся. Теперь ему было не смешно.
Сверху послышались шаги. Тяжелые, сапожные. Несколько пар.
Он пригнулся, замер. В щель между кирпичами увидел фигуры. Трое в мундирах. Один — с повязкой фольксштурма, двое — вермахт. Они кого-то искали. Или что-то.
— Второй сектор пустой, — сказал один. — ФАУ нестабильна. Корректоры не вышли на связь.
— У нас есть цель, — ответил второй, старший. — Субъект с нулевым профилем. Документы есть, человека нет. Потерянный элемент. Таких нужно изымать.
Он почувствовал, как земля уходит из-под ног.