Alec Drake – Попаданец. Братва: Я должен был умереть (страница 6)

— Что? — еле слышно спросил Смола.

— «За что?» — Белый выдохнул дым в вечернее небо. — За то, что был человеком. За то, что верил своим. За то, что не поднял руку первым.

Он развернулся и пошёл домой.

— Завтра начинаем новую жизнь, Володя. Завтра я тебе покажу список. Там имена тех, кто выживет только в том случае, если мы их не тронем. И тех, кого мы убьём первыми — чтобы не убили нас.

Смола стоял на крыльце, смотрел вслед, и впервые за много лет ему стало по-настоящему страшно.

Не за Белого.

Рядом с ним.

Потому что друг стал кем-то чужим. Кем-то, кто знает больше, чем положено. И кто больше не боится умереть.

А человек, который не боится смерти, страшнее любого пахана.

В этой жизни Белый поклялся себе: его последняя мысль никогда больше не будет «за что?».

Теперь она будет звучать иначе.

«И кто следующий?»

Глава 5. Холодный пот в чужой постели

Он проснулся в три часа ночи.

Не от звука — тишина стояла мёртвая, даже часы в коридоре не тикали, остановились. Не от запаха — пахло привычным: пыльным ковром, старыми обоями, мамиными духами на вешалке.

Проснулся от того, что сердце перестало биться.

На секунду. На две. На три долгих, бесконечных удара маятника, которых не было.

Он лежал на спине, смотрел в потолок с трещиной и ждал. Грудная клетка не двигалась. Воздух не шёл. Внутри — пустота, как будто кто-то вынул все органы и оставил только кожу и кости.

«Вот оно. Сейчас. Вторая смерть. На этот раз — в постели, по-тихому, как старика.»

Но сердце запустилось снова. Рывок. Ещё. Сбитый ритм, как у загнанной лошади. Белый сел, схватился за горло — дышать, дышать, твою мать!

Руки дрожали. Не от холода — жарко было, хоть форточку открывай. Пот выступил на лбу, на шее, под мышками. Рубашка прилипла к спине.

В окно светила луна — полная, жёлтая, как глаз больного животного. Июльская луна, низкая, тяжёлая. В такой луне хорошо резать и хоронить.

Он встал, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Ещё минуту назад ему казалось, что комната чужая. Не та, где он прожил восемнадцать лет, а та, куда его подбросили после смерти. Чужие стены. Чужая кровать. Чужая жизнь, которую надо играть, как роль.

И вдруг — провал.

Сознание клюнуло, как птица, и Белый снова оказался там.

Лес. Сосны. Ветер срывает снег с веток, бросает в лицо. Его лицо — чужое, стареющее, со шрамами и татуировками на шее.

Он не стоит на коленях — он лежит. На боку, скрючившись, прижимая руки к животу.

Но крови нет. Пули нет. Только холод, пробирающий до костей, и голос — далёкий, как радио на расстоянии:

— «Ты проснулся не в своё время. Ты проснулся в чужом. И это — самое опасное, что с тобой случалось.»

Белый хочет спросить «кто ты?», но язык не шевелится. Онемел от мороза. Или от страха — такого, какой он не чувствовал даже перед выстрелом.

— «Ты думаешь, что вернулся, чтобы жить заново. Нет. Ты вернулся, чтобы умереть ещё раз. Правильно. И не один.»

Фигура — тень, длинная, неестественно вытянутая, стоит над ним. Лица не видно. Только очертания — лопата в руке, куртка-аляска, кепка с длинным козырьком.

— «Если хочешь выжить в этой жизни — перестань быть человеком. Полностью. Стань тем, кого боятся камни.»

— Просыпайся! — голос матери пробил пелену, как кулаком по лицу. — Андрей! Ты кричал во сне!

Он стоял посреди комнаты, в одних трусах, мокрый как мышь, и сжимал в кулаке край простыни. Костяшки побелели.

— Всё хорошо, мам. Приснилось.

— Хорошо? Ты бледный как смерть. Дай-ка я тебя...

— Не надо! — резче, чем хотел. Мать отшатнулась. В глазах — обида, беспокойство, непонимание.

Белый сжал челюсти. Взял себя в руки. Подошёл, обнял её — сухую, тёплую, пахнущую ванилью и старостью.

— Прости. Испугался просто. Кошмар приснился. Лес. Снег. Я упал... — Он не договорил. Потому что правда была страшнее любого кошмара.

Мать погладила его по голове. Как в детстве. Когда он боялся темноты и бабаек под кроватью.

— Бабаек нет, Андрюша. А я есть. Спи.

Бабайки есть, мама. Их зовут Смола, Шиш, Кутузов. И они хуже любых монстров.

Она ушла. Белый остался сидеть на краю кровати, свесив голову. Смотрел в пол. Там, на линолеуме, расплывалась тень от его тела — уродливая, горбатая, как у согбенного старика.

Чужая постель. Чужое время. Чужой он сам.

В прошлой жизни у него были правила. Железные, выкованные кровью. Не влезать в чужие разборки. Не доверять женщинам. Не оставлять свидетелей. Делить бабло честно, но жёстко. Не жалеть. Не бояться.

Сейчас все эти правила — мусор. Потому что мир 92-го отличается от мира 96-го так же, как щенок отличается от волкодава. Здесь ещё нет тотальной войны. Здесь можно договориться. Здесь менты не все продажны. Здесь деньги не текут рекой, а пахнут типографской краской и потом.

Но главное — здесь его враги ещё не знают, что они враги. Смола сегодня днём положил руку на плечо и сказал: «Ты как брат мне».

Искренне. Без подвоха.

И это — самое больное. Потому что рано или поздно Белому придётся выбрать: либо убить друга до того, как тот его продаст. Либо попытаться изменить будущее, вернуть Смолу с того пути, который превращает брата в палача.

— Не получится, — шепчет в пустоту. — Я знаю, что будет. Я знаю его душу. Он выберет власть. Всегда выбирал.

Но может, в этот раз у него будет выбор? Может, если Белый станет настолько сильным, что Смола испугается предать? Может, если убить Кутузова раньше, Смола так и останется верным псом?

Вопросов больше, чем ответов.

Он ложится обратно, накрывается одеялом с головой. В нос бьёт запах порошка «Лотос» — мать всегда стирала этим, дешёвым, пахучим. В прошлой жизни, после 94-го, он покупал только импортный кондиционер. Думал, что это признак успеха.

Сейчас он понял: признак успеха — это когда тебе не снятся ямы в снегу.

Он закрывает глаза.

Перед внутренним взором — список. Тот самый. Он начал писать его в голове ещё днём, на скамейке в сквере. Сейчас список оброс подробностями, датами, именами.

Список Белого. Те, кто умрёт, если я не вмешаюсь.

Мать — от инсульта в 98-м, когда ей сообщат о смерти сына. Чтобы она жила, Белый должен выжить сам. Или исчезнуть так, чтобы она считала его живым.

Крот — пуля в живот в 94-м на разборке с бригадой Клыка. Можно спасти, если убрать Клыка раньше.

Птаха — передоз в 95-м. Глупая смерть. Птаха не тянул, но был безвольным. Шиш подсадил его на иглу, чтобы контролировать. Если убрать Шиша — Птаха выживет.

Ленка из 41-й — её изнасилуют и убьют в 95-м те же люди Кутузова, когда решат надавить на Белого через прошлое. Он опоздал на два часа. В этой жизни он будет ждать у её подъезда каждый вечер, если понадобится.

Он сам — февраль 96-го, лес, ёлки, выстрел в затылок.

Список Белого. Те, кто умрёт, если я сделаю всё правильно.

Шиш — первым. Тихо. Без свидетелей. Исчезновение, которое спишут на кавказцев.