Alec Drake – Попаданец. Братва: Я должен был умереть (страница 5)

— Увидишь, что собачья смерть бывает не только у тех, кого закапывают. Но и у тех, кто закапывает.

Глава 4. Последняя мысль: за что?

Он не пошёл к Кутузову сразу.

Смола нервничал — пинал камни у подъезда, курил одну за другой, поглядывал на часы. «Белый, ты чего? Кутузов не любит, когда опаздывают. Это же шанс!»

— Шанс, — соглашался Белый. — Только не тот, о котором ты думаешь.

Он заставил всех ждать два часа.

Не из вредности. Не из желания показать характер. Из холодного, просчитанного расчёта: тот, кто спешит на встречу — всегда в позиции просящего. Тот, кто заставляет ждать — выбирает время и место боя.

Они сидели в сквере у ДК, пили «Буратино» из горла, играли в дурака на раздевание — раздевалась Птаха, мелкий и тощий, смех один. Белый не играл. Сидел на скамейке, закрыв глаза, прокручивал в голове вечер.

В прошлой жизни их первая встреча с Кутузовым случилась в декабре. Бригада была уже мокрой — убили двух коммертов с Южного рынка, дело шили на ментуру, нужна была крыша. Кутузов дал крышу. За семьдесят процентов.

Сейчас они чистые. И Кутузов им не нужен.

Но уйти от встречи нельзя — обидится. Обиженный авторитет в девяностых — тот ещё геморрой. Начнёт давить, подставлять, в конце концов — просто закажет, чтобы не позориться.

Значит, надо прийти. Но прийти не щенком, а равным. Или тем, кого лучше не трогать.

В шесть вечера Белый поднялся.

— Погнали.

Кутузов принимал в кафе «Встреча» — забегаловка на пересечении Ленина и Октябрьской, где подавали суп-лапшу за полтинник и компот из сухофруктов. Вывеска моргала неоновой трубкой — «Вс» вместо «Встреча», тёмные окна, запах жареного лука.

На входе — два амбала в кожаных куртках. Пальцы в перстнях, глаза — как у сомов, бессмысленные и холодные.

— Оружие есть? — спросил левый, не глядя на них, а куда-то через.

— Ножик перочинный, — Белый достал, показал. — И зажигалка.

— Зажигалку оставь.

Белый подумал секунду — и отдал. Смола дёрнулся было возразить, но Белый остановил его взглядом. Взглядом, который Смола ещё никогда не видел. Твёрдым, как могильная плита.

Они прошли в зал. Народу — никого. Только в углу за столиком сидели трое. Сам Кутузов — полноватый, с седыми висками, в дорогом, не по карману девяносто второго, пиджаке. Рядом — человек с лицом санитара из морга — Лука, шестёрка и палач в одном флаконе. И третий — молодой, бритый наголо, с цепкими глазами-буравчиками.

Увидев этого третьего, Белый внутренне усмехнулся. Или, скорее, похолодел.

Цыган. Тот самый, кто через два года станет правой рукой Кутузова, а через четыре — будет смотреть, как тот отдаёт приказ убить Белого. Цыган — позывной, настоящего имени не знал никто. Опасная тварь. В прошлой жизни Белый убил его в 95-м — первым, когда понял, что игра пошла не по правилам.

Значит, сейчас Цыган жив, здоров и сидит напротив.

— Проходи, молодёжь, — голос у Кутузова мягкий, вкрадчивый. Голос удава. — Слышал про вас. Засветились на Гужевской. Местных трясёте?

— Никого не трясём, — Белый садится без приглашения. Смола садится рядом. Остальные остаются стоять — по стойке смирно, как солдаты. — Мы работаем.

— Работаете, — Кутузов усмехается. — А где бабло берёте, если не трясёте?

— Бабла пока нет. Будут.

— Самонадеянно.

— Я знаю, что говорю.

Пауза. Лука переглядывается с Цыганом. Амбалы у входа замерли — слушают. Атмосфера накаляется. Смола под столом сжимает кулаки — готов драться.

— И что же ты знаешь? — Кутузов наклоняется вперёд, щурится. Глаза — холодная вода, ничего не отражают.

Белый выдерживает взгляд. Семь секунд. Восемь. Девять. В девяностых смотреть в глаза авторитету дольше пяти — вызов. Дольше десяти — объявление войны.

На двенадцатой Кутузов отворачивается. Первым. Самую малость — но Смола замечает. Амбалы замечают. Лука замечает.

— Хороший пацан, — говорит Кутузов с новой интонацией. В ней уже нет снисходительности. Только интерес. — Чего хочешь?

— Ничего. — Белый встаёт. — Пришли познакомиться. Всё. Работать будем сами.

— Без крыши?

— Крыша — небо. Оно над всеми.

Он разворачивается и идёт к выходу. Смола — за ним. Остальные — как привязанные. В зале тишина, только Кутузов кашляет — сухо, картаво.

На пороге Белого нагоняет Цыган. Хватает за плечо — резко, нахально.

— Ты, бродяга, попутал берега. К Кутузову так не приходят.

Белый медленно поворачивается. Смотрит на руку на своём плече. Потом — в глаза Цыгану.

— Убери лапу, — тихо говорит. — Пока цела.

Цыган смеётся. Оглядывается на амбалов — те ждут команды. Рука не убирается — наоборот, сжимается сильнее.

— Не понял? — цедит Цыган. — Я кому сказал, шваль...

Четыре года назад Белый испугался бы. Улыбнулся бы нервно, отвёл бы взгляд, сжался.

Сейчас он не испугался.

Никогда больше.

Движение — быстрое, как выдох. Белый перехватывает руку Цыгана, скручивает, заламывает за спину, одновременно бьёт коленом под дых. Цыган охает, сгибается, но Белый не отпускает, дожимает — до хруста, до мокрого хлюпанья в суставе.

— Я сказал: убери лапу.

Тишина. Амбалы замерли — не потому, что испугались. Потому что не ожидали такой скорости. Перед ними был не пацан из подворотни. Перед ними был зверь.

Из зала вышел Лука. Посмотрел — и улыбнулся. Одними губами.

— Отпусти, — сказал негромко. — Кутузов сказал — отпусти.

Белый отпустил. Цыган отполз к стене, держась за руку, лицом белый, глаза — как у побитого пса.

— Передай Кутузову: спасибо за встречу, — ровно сказал Белый. — И ещё. Скажи ему, что девяностые будут короткими. Кто не успеет уйти в легальный бизнес — сгинет. А кто поднимет заводы, а не стрелки — заберёт город.

Он вышел на улицу. Смола догнал на крыльце. Глаза — огромные, восторг и страх одновременно.

— Ты охренел, Белый? Ты только что руку сломал человеку Кутузова! Нас же замочат!

— Не замочат, — Белый закурил «Приму». Руки не дрожали. Не должны. Он уже мёртв. Даже лучше — он воскрес, и больше не боится потерять единственную жизнь. — Потому что Кутузов — умный. Он понял, что я не вру. Я знаю, что будет через год. Через два. Через четыре.

— Откуда?

Белый посмотрел на Смолу. Впервые за день — прямо, открыто, без защиты.

— Володь, я тебе когда-нибудь врал?

— Нет.

— И сейчас не вру. Я видел нашу смерть. Одни из нас умрут быстро. Другие — медленно, в собственной крови, закопанные в снег как собаки.

Он докурил, затушил об стену кафе «Встреча».

— И знаешь, что я подумал тогда? В ту секунду, когда уже был мёртв?