Alec Drake – Попаданец. Братва: Я должен был умереть (страница 3)
Мать стоит в дверях, кутается в халат, щурится от утреннего света. Смотрит с тревогой — той особенной, материнской, которая не лечится ничем.
— Да так, — Белый гасит сигарету в банке из-под горошка. — Думал.
— Курить меньше надо. Тебе восемнадцать только, а ты уже как дед. — Она подходит, трогает лоб. — Не горячий. Слава богу.
— Мам.
— Что?
Он хочет сказать: «Я люблю тебя». Хочет запомнить её такой — живой, рядом, в цветастом халате с цветочками, с заспанным лицом и требовательной интонацией. Хочет предупредить: «Никому не открывай дверь. Не верь никому, кто назовётся моим другом. Особенно если его зовут Володя Смолин».
Но вместо этого:
— Я сегодня на улицу пойду. К пацанам.
Мать кивает. Обычное дело. Андрюша каждый день к пацанам ходит.
— Обедать будешь?
— Не знаю. Не жди.
Он одевается медленно. Клетчатая рубашка — джинсовая, модная тогда. Джинсы «Montana» — достал по блату через знакомого челнока. Кроссовки «Reebok» — паль в Олимпийском, но никто не отличит.
В кармане — три рубля. Три рубля семьдесят копеек, если быть точным. Мелочь на сигареты и газировку.
В 96-м у меня в сейфе было сто двадцать тысяч долларов наличкой.
Он усмехается. Усмешка кривая, недобрая.
Свои — не значит родные. Эту истину он выучил кровью. Теперь проверит заново.
Выходит, из подъезда.
Лето — душное, серое, питерское. Небо низкое, тяжёлое, вот-вот прольётся дождём. Двор — классика: качели с оторванной доской, гаражи-ракушки, голуби на крыше, старушки у лавочки.
И они.
Скамейка у третьего подъезда — место сборов. Пятеро. Смола сидит на спинке, ноги на сиденье, стаскивает «беломор». Шиш — на корточках, что-то быстро говорит, руками машет. Баклан отдельно — прислонился к стене, руки в карманах, лицо спокойное, как у дайвера перед погружением.
Ещё двое: Крот и Птаха. Мелкая шушера. Не опасны. Не важны.
Увидели Белого. Замолчали.
— О! Белый! — Смола спрыгивает, идёт навстречу, раскинув руки. Сейчас обнимет. Как брата. — Ты чего вчера не вышел? Мы на «точку» ездили, на Гужевскую, там такой общак подняли! Говорю же, надо таксовать менеджеров с «Сельмаша» ...
Он говорит и улыбается. Широко, честно, без фальши.
А Белый вглядывается в его лицо. В родинку над губой. В морщины рано повзрослевшего парня. В глаза — живые, весёлые, без намёка на ту холодную пустоту, которая будет в них через четыре года у ямы.
— Ты чего? — Смола замирает на полуслове. — Случилось чего? Андрей?
Белый смотрит на него. На Шиша, который уже не улыбается, а сканирует лицо Белого, пытаясь считать угрозу. На Баклана — безразличного, жующего жвачку.
Свои.
Он протягивает руку. Не для объятий — для рукопожатия. Смола удивлён, но жмёт. Ладонь тёплая, сухая, без мозолей. Потому что Смола ещё не убивал. Никого. И своего лучшего друга — тоже пока нет.
— Всё пучком, — ровно говорит Белый. — Просто башка болит. С ночи.
— Ну так пожуём чего, — решает Смола. — Пошли в шаурмичную?
— Пошли.
Они идут впятером по улице Космонавтов. Белый — в центре, как и положено лидеру. Смола — справа, Шиш — слева. Крот и Птаха замыкают, гогочут над своим, не слушают разговор.
Белый молчит. Смотрит на спины прохожих. На старые «Волги» и редкие иномарки — в 92-м их ещё единицы. На вывески ларьков: «Пиво-Воды», «Союзпечать», «Ремонт обуви».
Город, который он знает наизусть. Город, где через год начнётся большая мясорубка. Где банды поделят рынки, заводы, порт, вокзал. Где друзья станут врагами. Где каждый второй — либо жертва, либо палач.
— Белый, — Шиш трогает его за локоть. — Ты какой-то... задумчивый. Случилось чё?
— Всё нормально, Колян.
Шиш не Колян. Шиш — мразь. Но пока он этого не знает. Пока он просто завистливый парень с комплексом мелкого.
— Я говорю, надо брать в кольцо «Меридиан», — встряхивает плечом Шиш. Там два киоска с видеокассетами, кидают бабло барыги-армяне...
— Не надо, — Белый перебивает ровно, но жёстко.
Все замолкают. Смола косится недоумённо. Шиш хмурится.
— Почему? — спрашивает он с плохо скрытой обидой.
— Потому что армян не трогаем. У них своя крыша, свой закон. Завяжемся — проблем на всю жизнь. Я сказал.
Он говорит это и сам удивляется — как раньше, в 92-м, он не понимал таких простых вещей. Как вёл своих пацанов на мясо, потому что нравилось чувствовать силу. Как потом, в 96-м, эти же армяне поддержали заказ на него — из благодарности тем, кто их тогда не тронул.
Смола не спорит. Смола вообще редко спорит с Белым. Шиш поджимает губы — запоминает обиду. Баклан, как всегда, молчит.
Они доходят до шаурмичной — палатки у Дома культуры. Очередь. Запах мяса и майонеза. Откуда-то орёт «Ласковый май», и это режет уши.
Белый берёт две шаурмы — одну себе, одну в карман, для матери. Отходит в сторону, наблюдает.
Вот они. Моя бригада. Моя семья. Мои будущие убийцы.
Их пятеро. Лет через десять из них в живых останутся трое. Двоих убьют в разборках — Крота в 94-м, Птаху в 95-м. А трое — Смола, Шиш, Баклан — повяжут друг друга кровью настолько, что только пуля сможет разорвать.
Белый откусывает шаурму. Жуёт без вкуса.
В его голове — список. Длинный, страшный список того, что нужно сделать за четыре года. Кого спасти. Кого купить. Кого убить.
И главное — кем стать, чтобы никто, даже самые близкие, не посмел смотреть на него как на жертву.
Он поднимает глаза. Перехватывает взгляд Баклана. Тот смотрит пристально, без эмоций. Типичный взгляд исполнителя — оценивает, просчитывает.
Белый улыбается. Улыбка не касается глаз.
— Что, Баклан? — спрашивает тихо, так, чтобы слышал только он. — Присматриваешься?
Баклан жуёт шаурму, не отвечает. Но на секунду — долю секунды — его лицо меняется. Напряжение в скулах. Понимание, что хозяин видит то, что не должен видеть.
— Ничего, — Белый отворачивается к тарелке с жирным мясом. — Присматривайся. У тебя ещё много времени.
Четыре года? Нет.
— До 96-го — почти четыре года. Но ты не успокоишься, я сделаю первый ход намного раньше.
Глава 3. Собачья смерть под ёлками
Он возвращается домой затемно.
Шаурма в кармане остыла, пропитала бумагу жиром насквозь. Мать уже спит — будильник на тумбочке показывает половину одиннадцатого, завтра ей на работу к восьми. Белый кладёт свёрток в холодильник, завтра разогреет.
Спать не хочется.
Он выходит на балкон — узкую бетонную полоску на пятом этаже. Здесь тесно, здесь пахнет чужим бельём и окурками. Здесь он курил в шестнадцать, прячась от матери. Здесь целовал Ленку из сорок первой, когда никто не видел.
А ещё отсюда видно лесополосу.