Alec Drake – Попаданец. Братва: Я должен был умереть (страница 2)

Потому что пуля не вошла.

Потому что... потому что...

— Ты должен был умереть, — говорит голос.

Белый оборачивается.

Никого. Лес стоит тихий, страшный своей тишиной. Птицы молчат. Ветки не скрипят. Даже ветер затих, как будто природа тоже ждёт, что скажет этот мёртвый живой человек.

Голос идёт не снаружи. Изнутри. Из самого нутра — там, где ещё минуту назад ничего не было, кроме темноты.

— Кто ты? — шепчет Белый.

Молчание.

А потом — как удар под дых — первая вспышка. Не свет. Воспоминание. Только не его. Чужое, холодное, точное, как прицельная планка.

Он видит себя со стороны. Стоящего в яме в снегу. Замерзающего. Умирающего. И над ним — чья-то тень. Длинная, неестественная, с лопатой наперевес.

И голос — спокойный, безжалостный, как приговор:

— У тебя было семь лет. Теперь будет четыре. Не пропусти.

Вторая вспышка — и мир ломается.

Темнота сжимается в точку. Холод исчезает. Боль уходит — вся, сразу, будто её и не было. Тело становится лёгким, пустым, невесомым. Белый чувствует, как его куда-то тащат — не за руки, не за ноги. Выдирают из времени, как зуб из дёсен.

Он пытается крикнуть — не получается.

Пытается открыть глаза — получается.

Потолок. Белый, с трещиной, похожей на карту незнакомой страны. Люстра — дешёвая, трёхрожковая, одна лампочка перегорела. Обои в цветочек. Шкаф-стенка с хрусталём. Запах — старых сигарет, жареной картошки и женских духов «Красная Москва».

Своя комната.

Только не его теперешняя — квартира на Петроградке, евроремонт, сигнализация. А та. Старая. Детская. В панельной пятиэтажке на улице Космонавтов.

Он садится на кровати. Руки — молодые, без шрамов. Ни креста между пальцами, ни рубца от ножа на левом запястье. Грудь — чистая, без татуировок.

На тумбочке — кассетник «Сони» и перемотка от «Макса». На полу — кроссовки «Адидас» с тремя полосками, совсем новые. На стене — постер группы «Nirvana», ещё живой Курт Кобейн смотрит с усталой усмешкой.

Календарь на стене. Отрывной, с балериной. Крупные цифры:

10 августа 1992 года.

Белый смотрит на свои руки. На дату. На руки. Потом медленно, очень медленно улыбается.

Только улыбка эта не радость. Она страшнее, чем нож в руке врага.

— Четыре года, — говорит он вслух.

Голос молодой. Чистый. Ещё не пропитанный кровью.

— Четыре года, суки. Я теперь всё знаю.

И встаёт.

Потому что в яме в снегу — в той, другой жизни — он понял главное: быть человеком в девяностые — значит быть мёртвым. Чтобы выжить, нужно стать опаснее всех, кто стоит у него на пути.

А их много.

Смола. Шиш. Баклан. Пахан Кутузов, который молчаливо одобрил заказ. Менты, которые примут сторону сильнейшего. Коммерты, которые продадут за копейки.

У него будет ровно четыре года, чтобы не просто выжить. Чтобы заставить их пожалеть о том, чего они ещё не сделали.

Белый подходит к окну. За стеклом — летняя ночь, тёплая, вязкая. Где-то внизу орут пацаны, играют в домино во дворе.

Он сжимает кулаки. Костяшки хрустят — молодые, непробитые.

— Я должен был умереть, — шепчет он в стекло. — Но вы — не дождётесь.

Глава 2. Свои — не значит родные

Он не спал до утра.

Не потому, что боялся — страх остался в той яме, вмороженный в февральский снег. Просто тело отказывалось верить. Слишком много сигналов шло вразнос: глаза видели обои в цветочек, нос чуял «Красную Москву», уши ловили далёкий лай собаки и шум «КамАЗа» на объездной.

А внутри — внутри всё ещё пахло соснами и кровью.

Белый сидел на кухне, пил чай из гранёного стакана в подстаканнике и смотрел на мать. Она спала в соседней комнате, дверь открыта — в девяносто втором ещё не боялись закрываться. Марина Алексеевна, сорок два года, бухгалтер в ЖЭКе, вечно уставшая, вечно с сединой в тёмных волосах раньше времени.

Она не знала, что её сын умрёт в лесу через четыре года.

Она не знала, что её сын уже умер.

И не знала, что сидящий сейчас на её кухне молодой человек с кругами под глазами — это не тот Андрюша, который вчера просил деньги на диски «Технологии». Не тот, кто влюбился в Ленку из соседнего подъезда и боялся подойти познакомиться.

Этот знал, как перерезать горло за три секунды. Как определить, где у мента «закладка» и сколько надо сунуть, чтобы отвернулся. Как выжить там, где мальчики становятся трупами, а мужчины — урками.

И этот знал главное: из четверых, кто стоял вчера (сегодня? в той жизни?) над его ямой — двое были его лучшими друзьями.

Свои.

Белый вылил остывший чай в раковину, налил новый. Закурил — пачка «Примы» лежала на подоконнике, рядом со спичками. Мать ругалась на запах, но он всегда курил на кухне, форточку открывал. Теперь тоже открыл.

Дым шёл в звёздное небо, и казалось, что можно дотянуться до февраля 1996-го. Проверить — точно ли там лежит тело?

Не надо проверять. Ты сам это тело.

Мысли перескакивали, как игла на заезженной пластинке. Нужно было структурировать. Он умел структурировать — в прошлой жизни (можно уже так говорить?) Белый держал треть города, его уважали даже воры в законе.

В прошлой жизни.

Он поморщился. Голова болела — не от удара, от перегрузки. Два потока воспоминаний бились в черепе, как две бригады за разгрузку. Один — пацанский, чистый, где первая любовь, первый угнанный магнитофон, первые удары в подворотне. Второй — тёмный, взрослый, с налётами, стрелками и полосой зоны.

И оба — его.

— Ладно, — сказал он пустой кухне. — Расклад такой.

Он мысленно достал блокнот. Привычка — ещё с зоны, когда каждую мысль записывал, чтобы не сойти с ума. Сейчас записывать не на чем, но голова справится.

Что я знаю о будущем:

Смола станет главным мясником. Но не сразу. В 93-м он ещё будет зажигать за Белого, лезть под пули, вытаскивать из общаги, где держали люди Казбека. Предательство приползёт позже — когда запахнет большими деньгами. Конкретно — когда Кутузов пообещает пост смотрящего за южным узлом. Смола выберет власть. Всегда выбирал. Просто Белый не хотел этого видеть.

Шиш — тот самый кусок дерьма, который будет подливать масло в огонь. Не пахан, не боец. Шестёрка-подстрекатель. В 94-м у него умрёт брат — от передоза. Шиш будет винить всех, кроме брата. И Белого — особенно, потому что Белый запрещал торговать тяжёлым на районе. Шиш нарушал. И продал бы Белого за пачку баксов — не из жадности, из злобы.

Баклан — инструмент. Не злой, не добрый. Профессиональный исполнитель. Такой сделает заказ за бутылку коньяка и через час забудет имя жертвы. С ним справиться проще всего — и сложнее всего одновременно. Потому что у него нет слабых мест.

Кутузов — пахан. Сергей Сергеевич Кутузов, сорок семь лет, бывший старший лейтенант милиции, уволенный за взятку. Организатор, стратег, мразь в дорогом костюме. Он не марал руки сам. Он говорил: «Решите вопрос» — и вопрос решался. Именно Кутузов скажет Смоле: «Белый мешает. Бабло делит не по понятиям. Своих подставлять не хочет — а в наше время это роскошь». Именно Кутузов назовёт цену — сорок тысяч. И уйдёт в тень, когда тело найдут весной.

А ещё есть те, кого Белый спасёт, если успеет. И те, кого он убьёт первым, чтобы не дать убить себя.

Но это позже.

Сейчас — утро. Понедельник. 11 августа 1992 года.

— Сынок, ты чего не спишь?