Alec Drake – Попаданец. Блокада: 900 дней, чтобы не стать трупом (страница 6)

— Будем варить суп, — сказал он.

— Из чего? — спросила Катя, не поворачивая головы.

— Из того, что есть.

Он достал одну картофелину. Осторожно срезал ростки (их можно было отварить отдельно — горчат, но съедобны), наскреб ножом тонкие ломтики. Почистил вторую, третью. Вместе с кожурой — в кожуре витамины, хотя какие там витамины. Добавил шепотку соли. Поставил варить.

Воды было больше, чем картошки. Получится жидкий отвар с картофельным вкусом. Но горячий. А горячее — это уже что-то.

Пока варилось, он достал свои карточки — обе, свою и мертвой женщины. Положил на стол перед Катей.

— Это хлебные карточки, — сказал он. — По ним мы получим хлеб, когда булочная заработает. Ты знаешь, как получают хлеб?

Она кивнула.

— Нужно отстоять очередь и дать карточку тете за прилавком. Она отрежет кусочек.

— Правильно. Я завтра пойду. Тебя брать не буду — холодно, и сил у тебя нет.

Катя посмотрела на карточки. Потом на него.

— Откуда у тебя две? — спросила она.

Вопрос. Тот самый, на который у него не было хорошего ответа. Сказать правду? Что он украл карточку у мертвой женщины в очереди, пока она еще не остыла? Что он обчистил труп, как последний мародер?

Катя смотрела на него своими большими глазами. В них не было обвинения. Был только голод. И надежда. И страх, что брат скажет что-то, что разрушит последние остатки детства.

— Одну дала соседка, — соврал он. — У нее лишняя была. Детей нет, карточка пропадает.

Катя кивнула. Может, поверила. Может, просто у нее не было сил задавать уточняющие вопросы.

Он разлил суп. Еле теплый — конфорка слабая, дрова кончались. В кружку — матери. В кастрюльку — Кате. Себе — в ту самую алюминиевую кружку, с которой проснулся в первый день.

Мать не ела. Он поднес ложку к ее губам, влил немного жидкости. Она сглотнула — автоматически, даже не открывая глаз. Еще ложку. Еще. Полкружки ушло. Остальное он допил сам — нельзя, чтобы пропадало.

Катя ела медленно, маленькими глотками, растягивая удовольствие. Пальцы дрожали, когда она подносила ложку ко рту. Но она ела. Организм требовал, организм брал свое.

— Коля, — сказала она, доедая. — А почему дядя Миша больше не приходит?

Дядя Миша. Сосед из комнаты №5. Он видел его один раз — в коридоре, когда тот выходил в туалет. Высокий, сутулый, с седой головой и трясущимися руками. Жил один. Семья эвакуировалась в августе.

— Не знаю, — сказал он. — Может, заболел.

Он не добавил, что вчера вечером слышал странный звук из комнаты №5. Звук падающего тела. И что сегодня дверь была закрыта, но из-под нее тянуло сладковатым запахом, который он уже научился распознавать.

Дядя Миша не болел. Дядя Миша лежал на полу с пробитой головой, а его карточки и запасы перекочевали в чей-то рюкзак. Это была блокада. Здесь соседи не приходили друг к другу в гости. Здесь взламывали двери, когда понимали, что из-за них перестал пахнуть живой человек.

Он не стал рассказывать этого Кате.

— Катя, — сказал он. — У нас есть правило. Ты не ходишь к соседям одна. Ты никого не впускаешь в комнату, когда меня нет. Ты запираешься и не открываешь, даже если плачут дети. Поняла?

Она кивнула. Серьезно, по-взрослому. Она уже поняла это раньше, без его объяснений. Дети в блокаде понимали всё. Слишком быстро. Слишком страшно.

Он помыл посуду — в ледяной воде, из ведра, которое притащил с улицы. Снег таял на плите, давал какие-то жалкие литры. Мыло не использовал — берег для обмена.

Потом лег на кровать, укрывшись телогрейкой и шинелью, которую нашел в шкафу. Катя залезла к нему — маленьким, холодным комочком, прижалась к боку. Так теплее. Тела грели тела.

— Коля, — прошептала она перед сном. — А ты меня не бросишь?

— Нет, — сказал он. И на этот раз не соврал.

Или соврал. Потому что не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли встать. Не знал, хватит ли сил на двоих. В блокаде обещания ничего не стоили. Выживание стоило всего.

Он лежал в темноте, чувствуя дыхание сестры, слушая метроном за стеной. И думал.

О том, что мораль — это для сытых. Что честность убивает так же, верно, как пуля. Что если он будет играть по правилам довоенного мира, он умрет через неделю. Вместе с Катей. Вместе с матерью.

А если он нарушит правила — не все, но многие — может, они протянут до весны.

Экзистенциальный выбор. Честность или воровство? Добро или зло? Человечность или выживание?

В блокаде этого выбора не было. Был только один вопрос — будешь ли ты жив завтра в восемь утра, когда откроются булочные. А все остальное — философия для сытых.

Он закрыл глаза.

Завтра нужно было идти за хлебом.

И, может быть, еще кое-куда.

В комнату №5. К дяде Мише. Пока запасы и карточки не забрал кто-то другой.

Он заснул с этой мыслью. А проснулся от крика.

Катя стояла посреди комнаты, трясясь мелкой дрожью, и показывала на дверь.

— Там... там кто-то есть, — прошептала она. — Я слышала шаги. Коля, там кто-то есть в коридоре.

Он прислушался.

Шаги были. Тяжелые, медленные. Кто-то шел по коридору коммуналки, стуча валенками. Потом шаги остановились. Потом дверь их комнаты дернули снаружи.

— Эй, — сказал голос. Мужской, хриплый, пьяный — или больной. — Эй, открывайте. Есть кто живой?

Катя вцепилась ему в рукав.

Он молча взял со стола нож. Тот самый, которым чистил картошку. Не оружие — так, заточка. Но больше ничего не было.

Подошел к двери. Не открыл. Прислонился к косяку.

— Чего надо? — спросил он.

— Пустите погреться, — сказал голос. — У меня печка прогорела. Я ничего не возьму, только посижу.

Он помолчал. Потом сказал:

— Иди к черту. И не подходи больше.

С той стороны двери повисла тишина. Потом шаги удалились. Медленно, тяжело, нехотя.

Он выдохнул. Отошел от двери.

В блокаде не впускают соседей погреться. Потому что сосед, который греется сегодня, завтра может прийти с ножом. А послезавтра — лежать в твоей постели, а ты будешь лежать на свалке.

Правила Ленинграда были простыми. Не доверяй. Не жалей. Не впускай.

Катя смотрела на него расширенными глазами, но не плакала. Уже не плакала. В блокаде дети не плачут — берегут силы для более важных дел.

Он обнял ее.

— А теперь спи, — сказал он. — Завтра трудный день.

Она кивнула. Залезла обратно под одеяло. Но глаза не закрывала долго. Всё смотрела на дверь.

Он тоже смотрел.

В Ленинграде враг был не только за линией фронта. Враг сидел в соседней комнате и ждал, когда ты умрешь, чтобы забрать твои карточки.

А иногда — чтобы забрать не только карточки.