Alec Drake – Попаданец. 22 июня 1941: Останови ад или сдохни в нём (страница 6)

Он вытащил из планшета чистый лист, карандаш. Начал писать — быстро, нервно, ломая грифель.

План «Барьер». Первые три часа.

Авиация. Приказать немедленный рассредоточенный взлёт всех самолётов Западного фронта с приграничных аэродромов. Не ждать команды. Взлететь и увести на восток, на запасные площадки. Оставить на земле макеты.

Это спасёт шестьсот самолётов. Но кто отдаст приказ в час ночи? Кто поверит?

Артиллерия. Выдвинуть противотанковые полки на предполагаемые направления ударов. Шоссе Брест — Кобрин. Брест — Жабинка. Северный берег Буга у Дрохичина.

Гудериан пойдёт по шоссе. Точно. Я помню карту. Если там выставить хотя бы сорок пять пушек — танки загорятся в первую же минуту войны.

Связь. Немцы начнут с глушения. Рации выйдут из строя в первый час. Единственный надёжный канал — проводная связь. Нужно укрепить её до рассвета. Послать связистов на все узлы.

Чушь. В час ночи? Где взять связистов? Где кабель? Всё слишком поздно.

Брестская крепость. Её нельзя удержать — она уже обречена. Но можно эвакуировать семьи командиров, усилить гарнизон боеприпасами и водой. Дать приказ — при прорыве танков не пытаться сидеть в цитадели, а отойти в леса, к партизанам.

Но партизан ещё нет. Их создадут через месяц. Брест будет держаться до июля. И почти все умрут.

Он зачеркнул. Переписал. Снова зачеркнул.

— Что вы пишете, товарищ капитан? — спросил сержант, не выдержав.

— Спасаю страну, — ответил Белов, не поднимая головы.

— Понятно, — сержант отвернулся. Ему не было понятно. Но в Красной Армии было много чего, что не поддавалось пониманию.

Машина въехала в лес. Белов смотрел на чёрные стволы сосен, на редкие звёзды, на мирное небо, в котором через два часа завоют моторы.

Знание — не власть, — повторил он себе в тысячный раз. — Я знаю всё. И ничего не могу.

Он знал, что 22 июня на рассвете немецкая авиация сравняет с землёй 66 аэродромов. Знал, что связь с дивизиями пропадёт к восьми утра. Знал, что 3-я и 4-я армии будут окружены под Минском уже через неделю.

Знал.

И что?

Приказ о приведении в боевую готовность номер один, возможно, уже отдан. Сталин сломался в последний момент. Но одного приказа мало.

Нужно, чтобы каждый командир полка, каждый лейтенант, каждый красноармеец понял: не учения, не провокация, не ложная тревога. Война. Самая страшная война в истории.

А это невозможно объяснить за два часа.

— Подъезжаем, — сказал сержант.

Впереди, на холме, угадывались очертания двухэтажного здания. Штаб. Несколько машин у крыльца. Часовые с винтовками. Окна светятся — там не спят. Там уже что-то знают? Или только догадываются?

Белов вышел из машины. Ноги затекли, спина занемела. Он взглянул на часы — командирские, довоенные, с подсветкой.

01:10.

Два часа пять минут до войны.

— Пропуск, — часовой преградил путь.

Белов протянул бумагу. Часовой прочитал, не торопясь. Глянул на капитана. На его пустые глаза, на мятый китель, на седину на висках, которой не было утром.

— Проходите, товарищ капитан. Второй этаж, комната пять. Вас ждут.

Ждут? Белов нахмурился. Откуда в штабе фронта знают о нём? Серебров успел предупредить? Или…

Он не стал гадать. Шагнул внутрь.

Коридоры штаба пахли лаком, мастикой и потом — тем особым потом людей, которые живут на нервах. Двери хлопали. Где-то стучали пишущие машинки. Телефоны трезвонили без умолку — уже тревога, уже шорох, уже предчувствие катастрофы.

На втором этаже он нашёл комнату пять. Тяжёлая дубовая дверь. Золотая табличка: «Генерал-майор Климов, начальник оперативного отдела».

Белов постучал.

— Войдите.

За столом сидел человек лет пятидесяти, плотный, с усами, с острым взглядом поверх очков. Перед ним на столе лежала карта — та самая, с которой Белов только что мысленно сражался.

— Капитан Белов? — Генерал не встал, не подал руки. — Докладывайте. У меня мало времени.

Белов шагнул вперёд, положил на стол приказ Сереброва. Генерал пробежал его глазами, поморщился.

— Особый отдел? Хорошо. Что у вас?

— Товарищ генерал, — Белов сглотнул. — Через два часа начнётся война.

Климов поднял глаза. Не удивился, не всплеснул руками.

— Я в курсе, капитан. Мы уже подняты по тревоге. Что дальше?

И тут Белова накрыло.

Они в курсе. Приказ ушёл. Войска просыпаются. Танкисты натягивают комбинезоны, лётчики бегут к самолётам, артиллеристы откидывают чехлы с пушек.

Но этого мало.

— План, — выдохнул Белов. — У вас есть план на первые сутки войны?

Климов усмехнулся — горько, безрадостно.

— Есть, капитан. Уставной. Поднять войска по тревоге. Встретить противника на границе. Отбросить. — он помолчал. — Но что-то мне подсказывает, он не сработает.

— Не сработает, — подтвердил Белов. — Потому что немцы ударят не там, где мы ждём. И не так.

Он подошёл к карте. Сердце колотилось где-то в горле. План. Им нужен план.

А у него — только дата.

Он ткнул пальцем в карту.

— Вот здесь. Шоссе Брест — Кобрин. Основной удар трёх танковых дивизий. Вот здесь, севернее — вспомогательный. Наши войска стоят в двадцати километрах от границы. Они не успеют. Авиация будет уничтожена на земле. Связь нарушат в первый час. Мы не отбросим их. Мы побежим.

— Слишком пессимистично, капитан, — заметил Климов.

— Это не пессимизм, товарищ генерал. Это история. Которую я знаю наизусть.

Генерал снял очки, протёр их.

— Хорошо. Предположим, вы правы. Что вы предлагаете? Немедленно?

Белов посмотрел на карту. На флажочки, на стрелы, на всю эту красивую, правильную, абсолютно бесполезную схему.

Они хотят плана. А у меня только дата. Только ощущение ножа под горлом. Только картинки чужой памяти.

— Первое, — сказал он, — рассредоточить авиацию. Не по тревоге — немедленно, сейчас. Второе — выдвинуть противотанковые роты на шоссе. Третье — снять часть войск с тех направлений, где немцев не будет, и перебросить на угрожаемые. И четвёртое… — он запнулся. — Четвёртое — сказать правду солдатам. Что это не учения. Что это война. Что если они не встанут насмерть сейчас — завтра их семьи будут в Германии.

Климов молчал. Долго. Потом встал, подошёл к карте, встал рядом с Беловым.

— Вы верите, капитан, что это сработает?

— Нет, — ответил Белов честно. — Но это единственное, что у меня есть.

Генерал кивнул. Снял трубку телефона.