Alec Drake – Попаданец. 22 июня 1941: Останови ад или сдохни в нём (страница 7)

— Соедините меня с командующим. Павлов. Срочно.

Повернулся к Белову:

— Оставайтесь здесь. И молитесь — если вы умеете молиться. Потому что через час или мы спасём полстраны, или нас расстреляют как паникёров.

— Я не умею молиться, товарищ генерал.

— Тогда просто смотрите. И запоминайте. Возможно, это последнее, что вы увидите в своей жизни.

Белов сел на стул у стены.

На столе, рядом с его скомканным листком «План. Барьер», лежала карта.

Он посмотрел на неё.

И понял: дата — это не просто 22 июня. Это сотни тысяч дат рождения и смерти, перемешанных в кровавую кашу. Это города, которые сгорят. Это реки, которые потекут кровью.

План. Им нужен план.

А у него только дата.

Но, может быть, одной даты достаточно.

Глава 7. Самоубийца из будущего (мысль «сдать назад»)

Генерал Климов вышел. Трубка телефона осталась лежать на рычаге — брошенная, ненужная. Белов остался один в оперативной комнате.

Карта. Флажки. Тяжёлые шторы, за которыми — июньская ночь, самая короткая в году. И тишина. Такая громкая, что звенит в ушах.

Он сел на стул, ссутулился, обхватил голову руками.

Сдать назад.

Мысль пришла не сразу. Она выползла из подкорки, как гадюка из норы — медленно, страшно, неотвратимо.

— Зачем тебе это? — спросил внутренний голос. Голос, который хотел жить. — Ты не солдат. Ты историк. Ты читал книги, смотрел фильмы, писал диссертации. Какое ты имеешь право лезть в мясорубку?

Он поднял голову. Глянул в окно. Там, за стеклом, чернел лес. Дорога. Свобода.

Никто не держит.

Он мог выйти из штаба, сесть в ту же «эмку» — сержант, наверное, ещё курит у крыльца — и уехать. На восток. В Саратов. В Челябинск. В эвакуацию. Переждать войну в тылу, как миллионы других. Прятаться. Ждать. Выжить.

Выжить.

Сладкое слово. Оно скользнуло по губам, как мёд. Он почти почувствовал его вкус.

Выжить. Дожить до Победы. Встретить 9 мая 1945 года где-нибудь в теплушке, с кислой капустой и самодельным флагом. Вернуться домой. В своё время. В свою жизнь.

Вдох. Выдох.

Он почти встал.

— Зачем тебе это, Андрей? — прошептал он вслух. — Зачем тебе эта война? Ты знаешь, как она закончится. Мы победим. Обязательно победим. Огромной ценой — но победим. Без тебя. И с тобой. Какая разница?

Какая разница?

Хороший вопрос. Он подошёл к карте. Водил пальцем по линиям фронта, которых ещё не было, но которые уже выжжены в его памяти.

Брест. Белосток. Минск. Смоленск. Москва.

Тысячи километров отступления. Миллионы пленных. Десятки миллионов вдов, сирот, матерей, которые не дождутся.

— Какая разница? — повторил он громче.

И вдруг услышал ответ.

Не голос. Не шёпот. А образ. Картинка из памяти, которую он не мог стереть.

1941 год. Деревня под Вязьмой. Октябрь.

Два батальона ополченцев — старики и мальчишки. Без винтовок, с одними лопатами. Их бросили под танки, чтобы выиграть три часа.

Они выиграли.

Их всех убили.

Никто не знает их имён.

Он читал об этом в архивах. Сухие строчки: «Пополнение не прибыло. Оборона прорвана. Потери — до 90% личного состава».

А если бы кто-то знал? Если бы кто-то мог предупредить? Отвести? Спасти хоть одного из этих мальчишек, которые держат в руках лопату против «тигра»?

Он закрыл глаза. Увидел их лица. Сотни лиц. Тысячи. Миллионы.

Увидел мать, которая получает похоронку. Жену, которая остаётся одна с тремя детьми. Ребёнка, который никогда не узнает отца.

— Ты можешь это изменить, — сказал он себе. Шёпотом. Чужим голосом капитана Белова. — Ты один из миллионов, кто знает дату. И ты здесь. Не в библиотеке. Не в архиве. Здесь. За два часа до войны.

Он открыл глаза.

На столе всё ещё лежал его скомканный план. «Барьер». Три пункта. Наивно, по-детски, беспомощно.

Но это было хоть что-то.

Сдать назад.

Мысль пришла снова. Но теперь она звучала иначе. Не как соблазн — как насмешка.

Куда сдавать-то, Андрей? Домой? В двадцать первый век? Ты не знаешь, как туда вернуться. В лучшем случае — ты останешься здесь навсегда. В худшем — умрёшь. Но разве не лучше умереть, пытаясь, чем умереть от старости в тылу, зная, что мог, но не попробовал?

Он выпрямился. Встряхнул головой. Усталость отступила — не ушла, затаилась где-то глубоко, но перестала душить.

— Ты самоубийца, — сказал он зеркалу на стене. — Ты идёшь в пекло, зная, что там сгоришь. Ты не герой. Ты просто идиот, который…

Дверь открылась.

Вошёл генерал Климов. Лицо красное, взмокшее. Глаза — бешеные, как у человека, который только что проиграл спор с самим собой.

— Капитан, — сказал он. — Павлов согласился вас выслушать. Пять минут. Если за пять минут вы не убедите командующего — убирайтесь. Вон из штаба. В тюрьму. В ад. Мне всё равно.

Белов посмотрел на часы.

01:35.

Два часа сорок минут до войны.

— Я готов, товарищ генерал.

— Тогда за мной.

Они вышли в коридор. Белов шёл, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике. За спиной — дверь в оперативную комнату, где на столе остался лежать скомканный план. И мысль о побеге.

— Прощай, трус, — подумал он о себе вчерашнем. — Добро пожаловать, самоубийца.

Генерал толкнул высокую дверь в конце коридора.

— Товарищ командующий, капитан Белов по вашему приказанию.