Alec Drake – Попаданец. 22 июня 1941: Останови ад или сдохни в нём (страница 4)

— Машину к чёрному подъезду. Связь с ЗапОВО — держать постоянно. И подготовьте шифровку командованию Западного фронта: «Боевая готовность номер один. Без подписи. Уничтожить после прочтения».

— Но, товарищ нарком, это же самоуправство. Устав…

— Устав, — Берия остановился, обернулся. — Устав, Коля, хорошая вещь. Но завтра, если мы проморгаем, у нас не будет ни устава, ни страны. Выполнять.

Он сел в чёрную «эмку» и уехал в сторону Волхонки, туда, где за высоким забором спал человек, от которого зависело всё.

Ближняя дача.

23:45.

Сталин был недоволен. Это чувствовалось по тому, как он медленно, с нажимом, набивал трубку, как отодвинул нетронутый чай, как смотрел на Берию — тем самым взглядом, который заставлял людей бледнеть.

— Лаврентий, — голос низкий, хрипловатый, с грузинским акцентом, который становился заметнее, когда он злился. — Ты приехал в полночь. Ты потревожил мой сон. Ты говоришь о каком-то капитане, который… из будущего. Ты что, издеваешься?

— Никак нет, товарищ Сталин, — Берия стоял навытяжку. Не кланялся, не лебезил — стоял, как человек, который пришёл с ножом к горлу. — Я проверил три пункта. Они совпали с оперативными данными, которые ещё час назад считались особо секретными.

Сталин затянулся. Выдохнул дым медленно, задумчиво.

— Ты веришь в чудеса, Лаврентий?

— Я верю в факты, товарищ Сталин.

— Факты? — Сталин встал, прошёлся по кабинету. Короткими шагами, из угла в угол. — Факты — это когда немцы переходят границу. Тогда — факты. А пока — слова. Слова сумасшедшего капитана и паникёра-майора.

Берия молчал. Он знал: сейчас главное — не переспорить, не доказать. Сейчас главное — заронить зерно сомнения в эту железную, непробиваемую уверенность, что Гитлер не посмеет.

— Товарищ Сталин, — сказал он тихо. — Если капитан ошибается — мы потеряем один день. Просто поднимем войска по тревоге немного раньше. Никто не узнает. Если же он прав, а мы не сделаем ничего… — Берия запнулся. — Потери будут исчисляться не тысячами. Дивизиями. Армиями.

Сталин остановился у окна. Смотрел в темноту, где за кремлёвскими звёздами таилась огромная, неспокойная страна.

— Три пятнадцать, говоришь?

— Так точно.

— А если они ударят в четыре? Или в пять? Перехитрить хотят?

— Не знаю, товарищ Сталин. Знаю только то, что записал майор Серебров со слов капитана.

Долгая тишина. Часы пробили полночь.

22 июня. Ноль часов.

Тот самый день.

Сталин повернулся. Подошёл к столу, снял трубку правительственной связи.

— Тимошенко? Соедините. Срочно.

Берия выдохнул. Выдохнул так, что заломило в груди.

— Лаврентий, — бросил Сталин, не оборачиваясь. — Этого капитана… пусть пока поживёт. И майора. Если информация не подтвердится — обоих к стенке. Если подтвердится…

Он замолчал. Трубка на том конце ожила.

— Мы ещё поговорим, Лаврентий. Не наградами, так… другим.

Берия кивнул. Вышел из кабинета. В коридоре, привалившись к стене, вытер вспотевший лоб.

За дверью Сталин говорил с маршалом Тимошенко. Голос его был резким, рубленым, непривычным для глубокой ночи.

— Войска в боевую готовность номер один. Немедленно. Я сказал — немедленно, Семён Константинович. Не рассуждать — выполнять.

Берия закрыл глаза. В голове вертелись карты, схемы, истерика этого длинного, безумного доклада.

Три часа пятнадцать минут, — подумал он. — Если ты прав, капитан — я поставлю тебе памятник. Если нет — я сам пущу тебе пулю в затылок.

Он пошёл к машине.

До войны оставалось три часа десять минут.

Глава 5. Особый отдел. Три часа допроса

Когда Белова вывели из камеры второй раз, часы в коридоре показывали без пятнадцати полночь.

Он не спал. Не спал уже больше суток, в чужом теле, в чужой шкуре, в чужой войне, которая ещё не началась, но уже жгла изнутри. Глаза слипались, но в голове — пугающая, почти лихорадочная ясность. Каждая минута, каждый вдох отсчитывали время до «Барбароссы».

Конвойный — другой, не тот, что утром — молча толкнул дверь кабинета. Тот же портрет, тот же сейф, тот же запах. Но Серебров был другим. Не спокойным, внимательным следователем из первой беседы, а человеком, которого только что вынули из-под пресса.

— Садитесь, капитан, — сказал он, не поднимая головы.

Перед ним на столе лежали исписанные листы — те самые двадцать три страницы. И ещё сверху — свежие, с гербом, с пометками красным карандашом. Кто-то очень важный их читал. И кто-то очень важный на них отвечал.

— Доклад ушёл наверх, — сказал Серебров, будто прочитав его мысли. — На самый верх. И оттуда пришёл ответ.

Белов молчал. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. Он не знал, какой ответ. Может быть — «расстрелять». Может — «продолжить допрос». Может — «лечить». В этом времени всё было возможно.

— Мне велели проверить, — Серебров поднял глаза. — Всю информацию. Каждую букву. И доложить обратно. — Он помолчал. — У нас три часа, капитан. До трёх пятнадцати. Это время, за которое вы должны доказать, что вы не сумасшедший и не враг.

— Или?

— Или я выполняю приказ. — Майор положил руку на кобуру. Не угрожающе, просто показал — оружие здесь, оно заряжено, и стрелять он умеет.

Белов кивнул.

— Начинайте, товарищ майор.

Первый час. Легенда.

— Как вас зовут на самом деле? — начал Серебров.

— Андрей Николаевич Белов, капитан, в/ч… — начал было Белов по уставу, но осекся. — Простите, привычка. На самом деле — Андрей Белов. То есть нет. Не так.

Он потёр лицо. Трудно объяснять, когда сам не до конца понимаешь.

— Я — это я. Сознание. Личность. Память. Но тело… тело не моё. Капитан Белов — реальный человек. У него есть биография, семья, служба. Я его… — он запнулся, подбирая слово, понятное в 1941-м. — Заместил. Перехватил управление. Я не знаю, жив ли он внутри или его больше нет.

Серебров слушал, не перебивая. Делал пометки.

— Ваше настоящее имя?

— В моём времени меня звали… — он назвал. Обычное имя. Обычная фамилия. Ничего героического. — Я был историком. Изучал Великую Отечественную войну. Написал три диссертации. Две — о прорывах немецких танковых групп в сорок первом.

Серебров поднял бровь.

— Историк? В двадцать первом веке?

— Да.

— И каким образом вы оказались в теле моего капитана?

— Не знаю. — Белов ответил честно. — Я уснул. Проснулся здесь. Может быть, умер там. Может быть, эксперимент. Может быть, чудо.

— В чудеса я не верю.

— Я тоже. До вчерашнего дня.

Серебров отложил ручку.