Alec Drake – Попаданец. 22 июня 1941: Останови ад или сдохни в нём (страница 3)
— Капитан, — голос майора стал другим. Твёрдым, рубленым. — Если это провокация, если вы агент влияния или просто безумец — я лично расстреляю вас через час после того, как ваши слова не сбудутся. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Если же… — Серебров запнулся. Первый раз за весь разговор. — Если же это правда… То какой мне смысл вам верить? Что вы хотите? Передать наверх? Кому? Сталину? Вы представляете, что со мной сделают, если я доложу об этом?
— Я знаю, — кивнул Белов. — Вас назовут провокатором. Снимут. Расстреляют. Как и меня.
— И всё равно предлагаете?
— Война, товарищ майор. Не завтра — она уже идёт. Просто мы об этом пока не знаем.
Серебров посмотрел на портрет Сталина. Потом на Белова. Потом в окно, где светило спокойное, ни о чём не подозревающее июньское солнце.
— У вас есть что-то ещё? — спросил он. — Кроме этих… общих слов?
Белов закрыл глаза. Память. Память, которая теперь — единственное оружие. Карты. Названия. Даты. Имена.
— В штабе 4-й армии, — медленно заговорил он, — командарм Коробков, начальник штаба Сандалов. В шестом часу утра 22 июня Коробков доложит в Москву, что граница прорвана. Ему не поверят. Прикажут разобраться на месте. К вечеру штаб армии потеряет связь с дивизиями. Коробков будет отстранён, арестован, а через три недели расстрелян. — Он открыл глаза. — Это всё есть в документах. Тех, которые ещё не написаны.
Серебров медленно сел на место. Взял чистый лист бумаги, ручку.
— Диктуйте, — сказал он. — Всё. Что помните. Каждый аэродром. Каждую дивизию. Каждый чёртов час.
Белов уставился на него.
— Вы… верите?
— Я проверяю, — ответил Серебров. — Если в течение суток ни одно слово не подтвердится — я сам воткну вам пулю в затылок. Если подтвердится… — он помолчал. — Тогда у нас будут проблемы покрупнее расстрела.
За окном по-прежнему светило солнце. Где-то пели петухи, звякали котлы на кухне, смеялись женщины. Последний день перед тем, как мир взорвётся.
Капитан Белов, иностранец в чужом времени, начал диктовать.
Список аэродромов.
Названия дивизий.
Координаты.
Имена тех, кто погибнет, если никто не поверит.
Он говорил три часа.
Когда он замолчал, горло саднило, а рука Сереброва, исписавшая двадцать три страницы убористым почерком, мелко дрожала.
— Ступайте в камеру, капитан, — сказал майор. — Я должен подумать.
— У нас нет времени думать, — ответил Белов.
— Времени нет ни у кого, — глянул на него Серебров. — Но думать — единственное, что отличает нас от зверей. И от немцев.
Белова увели.
Оставшись один, майор госбезопасности долго смотрел на исписанные листы. Потом снял трубку полевого телефона.
— Соедините с Москвой. Особый отдел НКВД. Лично товарищу Берии.
Трубка зашипела дальними гудками.
— …Да, срочно. По каналу «Молния».
Он ждал. За окном пели птицы.
Завтра они замолчат.
Глава 4. Карты, схемы, истерика. Первый доклад наверх
Москва. Кремль.
Кабинет наркома внутренних дел.
21 июня 1941 года, 23:10.
Лаврентий Павлович Берия не любил сюрпризов. Он выстроил систему, в которой сюрпризы умирали ещё на подступах — на стадии слухов, намёков, неосторожных разговоров за рюмкой чая. Поэтому, когда майор Серебров запросил канал «Молния» из провинциальной гауптвахты, Берия сначала подумал об ошибке.
Ошибок не было.
Донесение лежало перед ним. Двадцать три страницы, исписанные убористым, нервным почерком. Схемы. Списки. Координаты. И одна фраза, выведенная красным карандашом поверх текста: «Если это не дезинформация — война начнётся через четыре часа».
Берия поднял глаза на адъютанта.
— Кто докладывал?
— Майор Серебров, начальник особого отдела 18-й армии. По его словам, источник — капитан Белов, арестованный за дебош. В данный момент содержится в камере.
— Дебош? — Берия усмехнулся. — У нас вся страна — дебош, Пётр. Конкретнее.
— Капитан в состоянии аффекта заявлял, что он… — адъютант запнулся. — Из будущего.
Тишина в кабинете стала вязкой. Берия медленно снял пенсне, протёр его платком, водворил на место.
— Из будущего, — повторил он. — Отлично. Значит, майор Серебров поднял «Молнию» из-за сумасшедшего.
— Так точно, товарищ нарком. Но… — адъютант положил на стол вторую папку. — Мы проверили несколько пунктов из донесения. Те, что можно проверить, не дожидаясь утра.
Берия взял папку. Открыл.
Там было три листа.
Первый: список аэродромов Западного Особого военного округа. С пометками: «Западный аэроузел — Брест», «Кобрин», «Пружаны», «Барановичи». Капитан Белов назвал их в порядке, который совпадал с секретными картами Генштаба. Вплоть до количества стоянок.
Второй: оперативные псевдонимы немецких дивизий. Третья танковая группа — «Блиц». Девятая армия — «Север». Информация, которую капитан никак не мог знать — эти данные только что, днём, поступили от разведки из Берлина.
Третий: время. 3:15 ночи. Удары по аэродромам. Продвижение на тридцать километров в первый же день. Потеря управления.
Берия дочитал. Положил папку. Посмотрел на напольные часы.
23:15.
До предполагаемого начала войны — четыре часа.
— Где сейчас Сталин? — спросил он голосом, не терпящим возражений.
— На ближней даче, товарищ нарком. Но он не принимает…
— Примет. — Берия встал, застегнул китель. — Звоните Поскрёбышеву. Скажите: вопрос государственной важности. Уровень «Красный».
Адъютант вышел. Берия остался один. Он снова посмотрел на карты, на схемы, на этот безумный список аэродромов, который капитан-дебошир надиктовал майору-чекисту.
Если это провокация, — подумал Берия, — я лично вырву язык и этому капитану, и майору, и всем, кто подписывал допуск.
Если правда…
Он не закончил мысль. Потому что, если правда — значит, вся его система дала трещину. Значит, страна не готова. Значит, завтра…
Завтра будет ад.
Он вышел из кабинета, на ходу бросая указания: