Alec Drake – Попаданец. 22 июня 1941: Останови ад или сдохни в нём (страница 1)

Alec Drake

Попаданец. 22 июня 1941: Останови ад или сдохни в нём

Глава 1. Ноль-ноль. Тот самый день, которого еще нет

Темнота пахла землёй и мазутом.

Он пришёл в себя от того, что не слышал ничего. Абсолютная, почти болезненная тишина. Ни гула машин, ни далёкой сирены, ни привычного белого шума города, который никогда не спит. Тишина, от которой закладывает уши.

И холод. Тот особенный, июньский, который не чувствуешь кожей, а чувствуешь костями. Предрассветный, сырой, липнущий к телу.

Он попытался пошевелить рукой — деревянная плаха. Шершавое, давно не струганное дерево. Второй рукой — то же самое. Лёжа на спине. Над головой — низкое бревенчатое перекрытие. Пахнет кислой капустой и старым потом.

Где аптека? Где больничная плитка? Где этот долбаный монитор с кардиограммой?

Он проваливался. Проваливался в какую-то темень, где нет дат, нет годов, нет «до» и «после». Только эта тишина и этот холод.

— Очнулся, капитан? — голос сбоку. Сиплый, усталый, с той особенной хрипотцой, которая бывает у людей, спавших в обнимку с махоркой.

Он повернул голову. Боль в шее — резкая, настоящая. Так не бывает во сне.

На соседних нарах сидел человек. Небритый, в гимнастерке без ремня, с расстегнутым воротом. Ему было лет тридцать пять — сорок. Он смотрел без удивления, как смотрят на пьяного, который вчера перебрал.

— Что? — выдохнул он (герой, попаданец, пока ещё не знающий своего имени в этом теле). — Где я?

— В ГА, — коротко ответил сосед. — Гауптвахта. Ты кого-то бортанул по пьяни, или забыл?

Сердце поехало вниз. Тот самый удар — не физический, а тот, от которого перестаёшь дышать. Он медленно поднял руку перед лицом.

Рука. Обычная мужская рука. Но не его. Крупнее, грубее, с мелкими шрамами на костяшках. На указательном пальце — мозоль от спускового крючка.

Он перевёл взгляд на соседа. На его погоны. Младший лейтенант. Два кубика. Погоны? В Красной армии? — мелькнула шальная мысль, а потом его накрыло.

Погоны вернули в 1943-м.

Значит, 1943?

Он сел слишком резко. Мир покачнулся. В носу защипало от запаха дешёвого мыла и сыромятной кожи.

— Какое число? — спросил он. Голос хриплый, чужой. Не его голос.

Сосед усмехнулся.

— Двадцать первое. Июня, мать его. Завтра войне год, если ты забыл.

Войне год.

Висок прострелило. Картинка сложилась — но не та, которую он ждал. Не 1943. Не Сталинград. Двадцать первое июня. Год войны. То есть — 1942?

Он зажмурился. Внутри что-то защёлкало, как шестерёнки в песочных часах, перевёрнутых за секунду до того, как последняя песчинка упадёт.

— Не год, — прошептал он. Своим, настоящим, не этим чужим голосом. — Завтра ей двадцать четыре часа. Всего.

Сосед не понял. Скосил взгляд, как на шизика.

— Ты это, капитан... с головой дружи. А то комендант утром придет — в медсанбат отправит.

Он ничего не ответил. Откинулся на доски и уставился в потолок.

Ноль-ноль. Двадцать первое июня.

Тот самый день, которого ещё нет.

Но для него уже есть.

Он знал дату.

Не 1942-й.

До чёртовой чёрной даты, которая порвёт эту страну пополам, оставалось ровно 24 часа.

И никто, кроме него, этого не знал.

Снаружи гауптвахты застрекотал кузнечик.

Где-то далеко, на западной границе, молодые лейтенанты, которые ещё не родились на этот свет, заправляли постели и не знали, что наматрасники станут для них саванами.

Он сел в тишине.

Потёр лицо чужой рукой.

И понял одну простую вещь:

Он не для того сюда попал, чтобы спать.

Глава 2. Иностранец в погонах капитана

Утро пришло не с солнцем, а с лязгом засова.

— Подъём, орлы! — рявкнул голос, от которого хотелось вжаться в доски. — Умываться, строиться, комендант идёт!

Он открыл глаза. Спал он? Или просто лежал с открытыми глазами несколько часов, перебирая в голове даты, имена, карты? Он не знал. Тело ломило так, будто его переломали и собрали заново.

Сосед-младлей уже сидел, натягивал сапоги. Кинул короткий взгляд:

— Живой? Ну и ладно. Ты, капитан, давай, не ссы. У нас комендант мужик правильный. Если не бузил — отпустит.

Он сел. Потолок тот же. Доски те же. Но тишина пропала — снаружи мир уже жил своей предвоенной суетой. Где-то хлопали двери, лаяли собаки, кто-то орал команды на плацу. Обычное утро там, где война — это пока просто слово из газет.

Он встал. Ноги — чужие, длинные, сбитые в коленях. Ватность во всём теле, как после недельной пьянки. Шагнул к маленькому закопчённому зеркалу на стене — и замер.

Иностранец.

Не просто «не он». Не просто «другой человек». Из зеркала смотрело лицо, которое в его времени назвали бы «породистым». Резкие скулы, глубоко посаженные серые глаза, тёмные, почти чёрные волосы, зачёсанные назад, с преждевременной сединой на висках. Лет под тридцать. Усталый, жёсткий, с лёгкой асимметрией — след старого перелома носа.

Капитан. Старший лейтенант? — он глянул на погоны. Две шпалы. Ровно капитан. 1941-й, до введения генеральских звёзд.

Гимнастёрка сидела на нём как влитая — не новенькая, а ношеная, с выцветшими локтями. Орден «Красной Звезды» на колодке. Медаль «За отвагу». Знак «Ворошиловский стрелок».

Этот человек воевал. Не учебку проходил — реально стрелял. И убивал.

Мысль пришла холодная, как нож в печень: А что, если тело — не просто контейнер? Что, если в нём осталось что-то от хозяина?

Он шагнул от зеркала. Резко. Слишком резко. В глазах потемнело.

— Эй, капитан, полегче, — буркнул младлей. — Тебя там вызывают.

Вывели во внутренний двор. Гауптвахта оказалась одноэтажным бревенчатым сараем на окраине военного городка.

Комендант — майор с усами, как у Будённого, сидел за шатким столом под навесом. Рядом — писаришка с бумагами.

— Капитан Белов, — майор глянул поверх очков. — Андрей Николаевич. Восемнадцатая армия, штаб связи. Внеочередное звание, два ранения, четыре благодарности. И — запой, дебош, гауптвахта.

Майор отложил бумагу.

— Что скажете в своё оправдание?

Капитан Белов. Андрей Николаевич. Имя упало в сознание, как камень в тёмную воду.

Он молчал секунду. Потом сказал — не своим, но уже привыкающим голосом: