Alec Drake – Попаданец. 1994: Меня везли на расстрел (страница 5)

Но сейчас он не спал. Сейчас он был здесь. И багажник этой «девятки» пах точно так же, как багажник той, первой. Той, в которой его везли на расстрел год назад. И десять лет назад. И никогда.

Сердце забилось где-то в горле.

Паника.

Она накатила горячей волной — примитивная, животная, та, которая заставляет зайца бежать, даже если волк еще не видит. Сергей дернулся, попытался выпрямить ноги, ударился пятками о крышку багажника. Глухой звук — но в салоне, должно быть, услышали.

— Тихо там! — крикнул хриплый голос. — Шевелиться будешь — врежем по пути, оглушим.

Сергей замер, прижался щекой к грязному ворсу коврика.

Дыши. Дыши, блядь.

Он закрыл глаза (под скотчем всё равно темно) и заставил себя думать. Не чувствовать. Думать.

Что я знаю?

Я знаю, что это уже было. Не точь-в-точь — но суть та же. Меня везут в лес. Я умру через... сколько? Через двадцать минут? Через час?

Я знаю киллеров. Палыч и Молчун. Я знаю их привычки. Палыч курит перед делом. Молчун не пьет, но всегда проверяет патроны дважды.

Я знаю дорогу. Я узнаю повороты по количеству ям и по звуку шин. Сейчас мы на асфальте, но скоро будет гравий, потом грунтовка, потом — березы.

Значит, есть время.

Он попытался пошевелить пальцами. Правая рука — та, что с татуировками, — онемела почти полностью. Левая еще слушалась. Скотч был намотан в три слоя — профессионалы не экономили. Но! Между запястьем и краем клейкой ленты оставался миллиметр. Может быть, два.

— Слышь, Палыч, — раздался тенорок Молчуна. — А точно надо в лес? Может, в подвал? Свои же люди, не чужие. Грязно как-то.

— Заткнись, — ответил Палыч. — Сказано в лес — значит, в лес. Начальству виднее.

— Ну, начальству... — Молчун хмыкнул. — Ты сам-то веришь, что Седой мусорам сливал?

— Мне не надо верить. Мне бабки платят.

Сергей слушал — и в этом разговоре была надежда. Молчун сомневался. Молчун не хотел в лес. Молчун был наемник, а не фанатик. С фанатиком не договоришься, а наемника можно убедить. Деньгами. Или страхом.

Но не сейчас. Сейчас он в багажнике, связанный, с разбитой губой и, возможно, сотрясением.

Машина дернулась — свернули с главной дороги. Асфальт стал хуже, ямы чаще. Сергей мысленно отметил траекторию: вправо, потом резко влево, значит, объезжаем бетонные блоки. Это выезд из города. Мост через железную дорогу.

Он бывал здесь. В прошлой жизни. И в этой — тоже, наверное, но воспоминания Седого были смазанными, как старая фотография, которую мочил дождь.

— Давай здесь тормозни, — сказал Палыч. — У ларька. Я сигарет возьму и жратвы какой. До леса еще полчаса, а у меня кишки играют.

— Слышь, а он там?

— Не уйдет. Скотч, блядь, на века. Спит пьяный.

Машина остановилась.

Сергей услышал, как открылись передние двери. Хлоп — хлоп. Два шага по гравию, потом по асфальту. Удаляющиеся.

Они ушли.

Он не знал, на сколько. На минуту? На пять?

Но это было окно.

Правило трех минут.

Он придумал его сам, еще в прошлой жизни, когда понял, что время работает против него. Три минуты — это предел внимания любого конвоира. Три минуты — достаточно, чтобы совершить ошибку, если действовать быстро и без паники. Три минуты — это жизнь.

Сергей извернулся на спину, насколько позволяло пространство. Багажник «девятки» — не «Волга», не просторный «Мерседес». Тесно, темно, воняет. Но он нащупал ногами левую стенку — там, где крепится замок. Металлическая петля с острым краем, не обработанным, с заусенцами.

В прошлой жизни он пытался резать скотч о лезвие, которое оставили в багажнике. Не успел. В этот раз лезвия не было, но была петля замка.

Сергей подтянул руки к ногам — скрученные запястья к щиколоткам. Женщины-йоги так делают, а здоровый мужик с переломанными ребрами — с трудом, матерясь сквозь зубы. Но он сделал. Потому что, если не сделает — березы.

Он начал тереть скотч о край петли.

Три слоя. Широкий. Клейкий, как сама смерть.

Раз. Два. Три. Трение — резина об металл. Противный, скрежещущий звук, от которого сводит зубы. Но в багажнике никого нет, а киллеры у ларька. Они не слышат.

Первый слой лопнул.

Сергей почувствовал, как ослабло давление на запястьях. Кровь хлынула к пальцам — тысяча иголок одновременно. Он закусил губу, чтобы не закричать от боли, и продолжил.

Второй слой.

Этот был туже — Палыч наматывал скотч с такой силой, будто готовил Седого к отправке на Луну. Сергей тер, тер, потел, чувствовал, как пот смешивается с кровью на разбитой губе капает на коврик.

Давай, блядь!

Раз — и второй слой поддался.

Оставался третий.

И тут снаружи раздался голос Палыча:

— Слышь, Молчун, а может, проверим его? А то мало ли?

— Да спит он. Я ж ему в рыло дал знатно. Час проспит.

— Ну-ну.

Сергей замер.

Он слышал, как они возвращаются к машине. Хруст гравия. Звякнула ключами дверь водительская. Потом хлопнула пассажирская. Молчун сел на свое место, Палыч — за руль.

— Ништяк, — сказал Палыч. — Закурим по пути.

Двигатель ожил. Машина дернулась, взяла с места.

Сергей продолжал тереть.

Третий слой. Последний.

Он уже не чувствовал пальцев. Не чувствовал ребер, не чувствовал страха. Было только трение, звук, надежда — такая же хрупкая, как последний слой скотча.

Петля замка вошла в кожу — он порезался, но не почувствовал. Резал скотч, а вместе с ним — и свою плоть. Кровь потекла по запястью, горячая, липкая.

И — наконец — раздался долгожданный хруст.

Скотч лопнул.

Сергей дернул руками, сдирая остатки ленты с запястий. Потом — к ногам. Пальцы не слушались, но он справился. Лодыжки освободились через десять секунд.

Пришла очередь рук.

Он сорвал скотч с запястий — кожа осталась на ленте, и он не закричал, только зашипел, как змея, и зажал рот ладонью. Снял повязку с глаз. В багажнике было почти темно, но свет пробивался через щели — фары встречных машин, ночное небо, луна.

Он был в багажнике. Свободный. С ножом? Нет ножа. Но что-то острое — да, он нащупал в углу монтировку. Короткую, полметра, с загнутым концом. Наверное, забыли, когда меняли колесо.

Сергей взял монтировку. Пальцы сжали холодный металл.

Что дальше?