Alec Drake – Попаданец. 1994: Меня везли на расстрел (страница 4)

И Куцый. Вот он. Живой, пьющий водку, жующий сало. Лицо с мягкими чертами, лысеющая макушка, маленькие ручки, которые всегда потираются одна о другую, будто считают чужие деньги. Куцый заметил Седого первым.

— О! — воскликнул Куцый с набитым ртом. — Седой! Живой! А мы уж думали, тебя менты загребли. Проходи, проходи, садись. В ногах правды нет.

Он похлопал по лавке рядом с собой.

Седой посмотрел на Куцего. И впервые за этот день в его груди что-то шевельнулось. Не злость. Не страх.

Тошнота.

Он вспомнил тот ноябрьский вечер. За два часа до расстрела. Куцый подошел к нему на стоянке, закурил «Винстон», выпустил дым в холодное небо и сказал:

— Седой, брат, прости. Ничего личного. Семью кормить надо.

Куцый не просто слил информацию. Он подвел бабки. Он взял заказ на Седого и подсуетился, чтобы бригада не вмешалась. Куцый продал его за двадцать тысяч баксов — цена хорошего подержанного «Мерседеса».

И сейчас этот человек улыбался ему, жевал сало и звал за стол.

— Садись, Сережа, — повторил Куцый. — Отойди, Палыч, он свой.

Палыч отступил в тень. Седой прошел к столу, сел на указанное место. Деревянная лавка оказалась жесткой, и когда он оперся руками о столешницу, то увидел свои пальцы — дрожащие. От нервов. От голода. От холода, который никак не отпускал.

Рыжий молча налил водку в граненый стакан. Подвинул к Седому.

— Пей, — сказал просто. Без тепла, без угрозы. Констатация факта.

Седой взял стакан. Руки тряслись — но он заставил их успокоиться. Сделал глоток. Водка обожгла горло, провалилась в пустой желудок, разлилась теплом.

— Вопросы есть? — спросил Рыжий.

Седой поставил стакан. Посмотрел на каждого из присутствующих. Барсук — безразличие. Грек — нервное подергивание века. Савва — взгляд сквозь очки, профессиональный, сканирующий. Куцый — улыбка до ушей.

И Рыжий. Главный. Тот, кто отдал приказ.

— Нет вопросов, — сказал Седой.

Рыжий кивнул.

— Тогда так. Твои пацаны набазарили на Мелькомбинате. Низаворачивали договор, по которому мы теряем два процента. Два процента, Седой! — Он поднял указательный палец. — Это сорок тысяч баксов в месяц. Ты понимаешь, что такое сорок тысяч в месяц в нашем городе?

Седой молчал.

— Понимаешь, — вздохнул Рыжий. — Ты умный, Седой. Я всегда это говорил. Но умные иногда делают глупости. Потому что доверяют не тем. Кто у тебя там? Мамон? Гвоздь? Зеленые пацаны. Они не умеют торговаться, а ты понадеялся. Зашибись.

Он отодвинул тарелку, положил на стол пистолет. ТТ. Тяжелый, черный, со сбитой краской на рукоятке.

— Значит, так, — Рыжий говорил спокойно, как преподаватель в институте. — Ты больше не бригадир на Мелькомбинате. Ты будешь делать то, что я скажу. Вопросы?

Седой смотрел на пистолет.

Он знал, как это будет. В прошлый раз он согласился. Кивнул. Взял стакан, выпил до дна, поклялся, что всё исправит. Пошел домой — и через неделю его уже везли в лес.

Сейчас... сейчас он должен был ответить иначе. Но как? Он не знал, выживет ли, если пойдет на принцип. В этой комнате сидят люди, которые уже убили его один раз. Они сделают это снова. Без колебаний.

— У меня есть предложение, — сказал Седой, и голос его неожиданно окреп.

Над столом повисла тишина.

Рыжий приподнял бровь.

— Какое еще предложение? Ты, сука, в каком положении? — вмешался Барсук.

— В таком, — Седой посмотрел на каждого. Снова. Но теперь — дольше. И Куцый первым отвел взгляд. — Рыжий, ты теряешь два процента на Мелькомбинате, потому что конкуренты перекупили моего человека. Я знаю, кто. И я знаю, что у этого человека есть одна слабость. Через три дня он будет на трассе, в черном «Мерсесе». Один. Если мы его возьмем — контракт вернется на старые условия.

Тишина стала плотной, как бетон.

— Откуда ты знаешь? — спросил Грек дрогнувшим голосом.

Оттуда, — подумал Седой. Из багажника. Из 2023 года. Из статьи в телефоне, которую я не допинал.

— Слухами земля полнится, — сказал он вслух.

Рыжий посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся — одними губами, не глазами.

— Лады, Седой. Даю тебе три дня. Если сделаешь — вернешься на место. Если нет — поедешь за город. Не на «девятке», Седой. На «газели».

Он убрал пистусо со стола, сунул в наплечную кобуру.

— Всё. Свободен.

Седой встал. Ноги почти не слушались. Он развернулся и пошел к выходу, чувствуя на затылке взгляды. Пять пар глаз. Три из них — уже примерялись, куда стрелять.

На полпути его окликнул Куцый.

— Седой! — голос приторно-сладкий. — Ты это... не обижайся, что так вышло. Всё по делу.

Седой обернулся.

Он посмотрел на Куцего — в его маленькие, блестящие, крысиные глаза. И не сказал ничего. Просто смотрел.

Куцый дернул щекой и уткнулся в тарелку.

Седой вышел в коридор, сплюнул на пол и побрел к выходу из подвала. И на лестнице, хватаясь за ржавые перила, подумал:

Он продал меня за двадцать тысяч. В прошлый раз.

Сейчас инфляция. Пусть продает за сорок. Я заплачу. Но не баксами.

Пулями.

Позади него хлопнула тяжелая дверь. И в сыром полумраке подвала «Эпохи беспредела» начался отсчет новой, другой жизни.

Глава 3. Правило трех минут

Сознание вернулось ударом.

Как будто кто-то включил ток прямо в мозг — резко, без предупреждения. Сергей дернулся, ударился затылком о жесткий пластик багажника, и тьма перед глазами раскололась на тысячи белых искр.

Багажник.

«Девятка».

Тряска.

Он лежал на боку, поджав колени, и первое, что он осознал — это не воспоминание. Не флешбэк из прошлой жизни. Это происходило сейчас.

Реальность ворвалась через все органы чувств одновременно.

Запахи: бензин, перегар, дешевый табак «Прима», кровь из разбитой губы и что-то сладковато-химическое — освежитель «елочка», который висел на зеркале заднего вида.

Звуки: гул двигателя, шум шин по асфальту, голоса. Два голоса. Один — хриплый, прокуренный, с привычкой глотать окончания. Второй — молодой, тенорком, с кавказским акцентом.

Ощущения: скотч на запястьях врезался в кожу до крови. Лодыжки стянуты той же серой лентой. В правом боку что-то острое — может быть, сломанное ребро, может быть, ключи от машины, которые забыли в бардачке, а может быть, просто страх, превратившийся в физическую боль.

Сергей замер.

Он не знал, сколько времени прошло с момента, как его запихнули в багажник. Минута? Час? Его память после разговора с Рыжим была рваной, как старая кинопленка. Он помнил, как вышел из подвала, как сел в чужую машину (или его заставили сесть?), как ему заклеили глаза и рот.

Дальше — провал.