Alec Drake – Попаданец. 1994: Меня везли на расстрел (страница 3)

Потому что на уровне рецепторов, на уровне спинного мозга, на уровне того самого шрама на затылке, он понял главное.

Его убьют.

Через минуту. Через час. Через год.

Но его уже убили один раз. И он помнил, как это было.

Вопрос был не в том, чтобы выжить. Вопрос — сколько трупов придется оставить после себя, чтобы в этот раз всё сложилось иначе.

Сергей «Седой» шагнул из подвала в желтый свет, жмурясь как крот.

Смерть в кредит, — подумал он чужими мыслями. Ох, бля, ну и проценты.

Глава 2. Эпоха беспредела

Они шли по коридору подвала. Стены — голый бетон, местами облитый чем-то маслянистым, что поблескивало в неверном свете. Лампочка на проводе под потолком раскачивалась от сквозняка, вырывая из темноты то лица, то коробки с патронами, то пивные бутылки, составленные в пирамиды у стены.

Палыч шел впереди, не оглядываясь. Широкие плечи в камуфляжной куртке, короткий ершик седых волос на затылке. Тот самый затылок, куда он целился.

Сергей плелся сзади, переставляя ноги, как после тяжелого боя. И в такт хромоте в голову лезли картинки. Не его. Не Олеговы. Седые.

Память первого круга.

Он родился в этом городе в семьдесят первом. Папаня — фрезеровщик на заводе имени Калинина, мать — упаковщица в гастрономе. Нищета не лютовала, но и не выпускала из голодных объятий: колбаса по праздникам, джинсы — если достанет старший брат с фарцовки.

В девяностом Сереге стукнуло девятнадцать. Армия — стройбат, потому что с плоскостопием в десант не брали. Вернулся в девяносто втором — а завода уже нет. Папаня сокращен. Мать торгует на рынке китайскими трениками. В городе власть взяли те, у кого длиннее ствол и короче совесть.

И Серега пошел в эту власть.

Сначала — челночный бизнес. Сгонять в Польшу за дубленками, провезти через границу блок сигарет, забить багажник «Оки» спиртом из ближнего района. Потом — бригада. Человек пять таких же, как он: молодые, злые, без особых иллюзий насчет того, что государство им поможет.

Серегу называли Седой уже тогда — потому что поседел в двадцать два. Не от старости — от страха, который перешел в пустоту.

Первое тело — Алик из «Черки».

Стрелка за торговые места на вещевом рынке. Алик выскочил с ножом, Седой — с «ТОЗом» обрезом. Выстрелил, когда Алик уже был в трех метрах. Дробью. Не в голову — в грудь. Алик упал и еще минуту дышал — булькал, сипел, смотрел в небо глазами, полными какого-то детского удивления.

Седой тогда вырвало прямо на асфальт.

А через месяц — уже нет.

Через месяц он спокойно забрал долг с барыги, который не платил три месяца. Барыга отдал всё: шубу, «Волгу», золотую цепь с иконкой. Цепь Седой носит до сих пор — под футболкой, на груди. Иконка Николая Угодника. Глаза у него тогда были как у мертвого.

Он не знал, что с ним сделала первая смерть. Просто перестал чувствовать. И в этом была сила.

К девяносто четвертому у Седого своя бригада. Семь человек. И крыша — Рыжий, старый авторитет, который начинал еще при социализме. Крыша дает добро на контроль двух АЗС и трех ларьков.

Седой ездит на темно-синей «девятке» (той самой, в багажнике которой он потом умрет). У него есть кожаная куртка — итальянская, настоящая, купленная за тысячу баксов у челнока. Есть часы «Павел Буре» — золотые, тяжелые. Есть легкие, которые кашляют после каждой пьянки.

И есть люди.

Он перебирает их в памяти сейчас, шагая за Палычем по бетонному коридору. Лица всплывают — одни как друзья, другие как предатели.

Мамон. Шесть лет за ним, из самой мясорубки. С кем первую стрелку прошел, с кем Алика хоронил — сам выкопал могилу в лесу, лопатой, на морозе. Мамон — это скала. Он не предаст. Он умрет — и умрет дважды, если Седой что-то изменит в хронологии. В прошлый раз Мамона застрелили в его собственной квартире, когда он открыл дверь курьеру с пиццей. Пицца оказалась глушителем.

Мамон всегда говорил: «Брат, ты главное, береги спину. Я свою прикрою». Именно его спину Седой не уберёг.

Куцый. Хитрожопый, с лицом церковного мыша. Отвечал за общак и связи с ментами. С ним Седой всегда держал ухо востро, потому что Куцый слишком любил красивые кошельки и слишком не любил рисковать своей шкурой.

В прошлой жизни Куцый слил информацию о сходняке — за десять штук баксов и обещание, что его не тронут. Его не тронули. Он до сих пор жив? Седой не знал. После расстрела он не интересовался судьбой крыс.

Гвоздь. Восемнадцать лет, зеленый совсем, но руки — железные. Гвоздь таскал ствол в бардачке и никогда не отводил взгляда. Он верил в Седого как в бога. И именно поэтому его убили первым — чтобы показать Седому: с тобой будет то же самое, но сначала мы перережем всех, кто на тебя молится.

Гвоздь умер страшно. Ему прострелили колени, а потом оставили в подвале умирать от потери крови. Он кричал три часа. Седой слышал этот крик — приятели дали послушать по мобильному. Мобильному «Мотороле», размером с кирпич.

Гвоздя он не спас. Не успел.

Баян. Старый вор, который пришел в бригаду уже с понятиями и связями. Баян учил Седого, как правильно держать слово, как не кидать партнеров и где искать подставу. Баян же и организовал засаду. Потому что старые воры не любят молодых, которые слишком быстро поднимаются.

Баян улыбался Седому в лицо, называл «сынок», учил жизни. А за спиной писал фингалы тем, кто мог бы купить эту жизнь дороже.

В прошлый раз Седой узнал о предательстве Баяна за два часа до расстрела. От Чупса. Того самого Чупса, который потом нажмет на спуск. Чупс был пьян в душегубку и проболтался: «Ты бы, Седой, не лез бы к Баяну в дела. У него на тебя компромат есть. С ментами ты, говорят, мутишь?» Седой не мутил. Но когда кто-то говорит о компромате, компромат появляется сам собой.

А были еще лица, которых он не помнил. Те, кто просто делал свою работу. Димон Чупс — молодой киллер, которого наняли со стороны, потому что свои боялись мараться. Худой, с дергающимся глазом, постоянно чешет щеку, будто под кожей у него что-то живет.

Чупс, по сути, был никем. Пешкой. Инструментом. Как нож или удавка. Но именно Чупс в прошлой жизни открыл багажник «девятки» и упер ствол в затылок Седому.

Седой помнил его лицо: испуганное. Даже не злое — испуганное. Потому что убивать в упор, в лесу, человека, с которым час назад курил в одной машине, — это не работа. Это ломка психики. Чупс сломался тогда, но спуск нажал.

А потом Седой проснулся. В багажнике. Заново.

И убил Чупса лопатой. Прямо в том же овраге. Успел раньше.

— Седой, ты глухой, что ли?

Голос Палыча вырвал его из воспоминаний. Они стояли перед тяжелой железной дверью с ржавой ручкой. Из-за двери доносился гул голосов, звук телевизора (кажется, шла реклама «Растишки» по ОРТ) и звон стаканов.

— Слушай сюда, — Палыч ткнул волосатой дланью ему в грудь. — Ты сейчас заходишь. Садишься. Молчишь. Рыжий спросит — отвечаешь. Без понтов, без «понятий», без того, что ты самый крутой. Пацаном будь. Усек?

Седой кивнул. Губы слиплись, язык не ворочался.

— И запомни, — Палыч наклонился ближе, дохнув перегаром и чесноком. — Я за тобой слежу. Еще один косяк — и ты уедешь за город. Не на «девятке» — в «газели». И могильник там готовый. Понял?

— Понял, — выдавил Седой. Голос прозвучал чужим — хриплым, низким, с блатной хрипотцой. Голос человека, который привык, что его слушают, а не он.

Палыч на секунду замер, будто услышал что-то неожиданное в этом голосе. Потом сплюнул на пол и толкнул дверь.

Комната.

Большая, метров пятьдесят. Стены обшиты дешевой вагонкой, на стенах — распечатанные на цветном принтере плакаты с голыми бабами и календарь на 1994 год (там уже февраль). Посередине — длинный стол, накрытый клеенкой в цветочек, заставленный бутылками. Водка «Белая береза», коньяк «Арарат», пиво «ПИТ». Тарелки с нарезанным салом, огурцами, черным хлебом.

За столом сидят пятеро.

В торце — Рыжий. Так его называют за огненные волосы, которые не тронула полысевшая макушка. Пятьдесят с лишним лет, в свитере из «верблюжьей шерсти», толстые пальцы унизаны перстнями. Глаза маленькие, поросячьи, но умные. Очень умные. Рыжий начинал при Брежневе, пережил Горбачева, Ельцина и еще кучу имен, которые простым смертным не говорят ничего. У него было чутье на бабки, как у лисы на кур.

Рядом с Рыжим — Барсук. Напоминает парня из «Ласкового мая», если бы того накачали стероидами. Короткая стрижка, золотая серьга в ухе, спортивный костюм «Adidas» — настоящий, не подделка. Барсук — правая рука Рыжего. Боевик. Он не думает, он делает.

Дальше — Грек. Фамилия якобы греческая, а так — чистый русский, просто любил оливки и называл всех «малакас». Грек отвечал за казино и подпольный обменник. В прошлый раз он единственный, кто не предал Седого. Потому что Грек был трусоват. Он боялся всех: Рыжего, ментов, даже своей жены, которая, говорят, лупила его сковородкой. Трусы не предают — у них кишка тонка. Грек просто отсиживался и делал вид, что ничего не происходит.

Савва. Лицо интеллигентное, в очочках, аккуратная бородка. Савва пришел из комсомольских номенклатурщиков — в девяностом вылетел из системы и быстро переобулся. Он был адвокатом-интеллектуалом бандитского мира. Умел превращать черный нал в белый, умел договариваться с прокуратурой, умел сидеть между двух стульев, чтобы не нажить врагов. В прошлой жизни Савва не предавал — он просто «не заметил», что Седого увозят в лес. «Не знал, Сережа, честное слово. Откуда мне было знать?» — говорил он потом, на поминках. Седой тогда не верил. И сейчас не верит.