Alec Drake – Попаданец. 1994: Меня везли на расстрел (страница 2)

Олегу было тридцать четыре. Он работал категорийным менеджером в крупной сети DIY — стройматериалы, инструменты, всё такое. Зарплата — двести тридцать тысяч после вычета налогов. Ипотека — сто десять. Кредит за «Хендай Солярис» — двадцать пять. Коммуналка — семь. Оставалось тысяч восемьдесят на жизнь, если не пить, не гулять и не болеть.

Он не пил. Не гулял. Болел раз в год — всегда в ноябре, словно по расписанию.

Вчера был тот самый случай: вечер пятницы, на работе аврал, и он забыл купить продукты. Пришлось заказать суши с доставкой. Наелся, включил «Джона Уика» на фоне, пока листал ленту в телефоне. Заснул на диване где-то между третьей серией какого-то ютуб-расследования про бандитские 90-е и статьей про рост ключевой ставки.

Ничего не предвещало.

— Сереж, ты в душ раньше меня? — крикнул он в сторону спальни, где обычно отиралась его девушка Катя.

Тишина.

А, точно. Кати не было. Она уехала к маме в Рязань еще в среду. Он забыл. Опять.

Олег сел на диване, потер лицо ладонями. В голове — какой-то странный звон. Не боль, а так, фон, как от старого телевизора без сигнала. Во рту — привкус металла. Наверное, суши были с плохим соевым соусом.

Он встал, сделал два шага к кухне, и его повело.

Стены качнулись. Телевизор мигнул и погас. Смарт-колонка на полке издала короткий писк — и замолкла.

— Что за... — начал Олег.

А потом мир сложился.

Не взорвался, не рухнул. Именно сложился, как лист бумаги, который сминают в кулаке. Все цвета смешались в грязно-серый шум. Звуки превратились в низкий гул, от которого заныли зубы. Олег попытался вдохнуть — и не смог. Грудную клетку сдавило, словно на нее уронили бетонную плиту.

Он упал на колени.

Сердечный приступ, — мелькнула мысль, глупая, бытовая, как напоминание в телефоне. Вызову скорую... где телефон...

Но телефона не было.

Не было пола. Не было квартиры. Не было Южного Бутова, ипотеки, Кати, начальника, который требовал согласовать бюджет, и суши, которые так и остались лежать на журнальном столике.

Была только пустота.

И голоса. Много голосов. Они звучали из ниоткуда, но одновременно — будто прямо изнутри его черепа. Олег не мог разобрать слов — только шёпот, треск, обрывки фраз на незнакомом языке и оплакивающий женский плач.

Потом пришла боль.

Не резкая — тупая, разлитая, как температура под сорок. Она не имела конкретного места. Болело всё. Каждая клетка. Даже те, о существовании которых он раньше не задумывался.

И сквозь боль — странная уверенность: это уже было. Ты уже умирал. И не раз.

Мысль была не его. Чужая. Темная. Она пришла откуда-то из глубины, из памяти, которой у Олега быть не могло. Памяти о выстреле. О ледяном затылке ствола. О запахе прелой листвы, когда падаешь лицом вниз, и силы уходят из ног, как вода из расстегнутого бака.

— Да пошёл ты, — прошептал Олег. Или не Олег. Кто-то другой, более злой и уставший.

А потом он открыл глаза.

1994 год. Город N (бывшая промышленная столица, ныне — бандитская).

Первое, что он почувствовал — холод.

Не тот мерзкий октябрьский холод, когда центральное отопление еще не включили. Нет. Настоящий, мясной, въедливый холод сырого подвала, где стены покрыты белым налетом, а воздух пахнет мочой, махоркой и старыми матрасами.

Второе — запах.

Этот запах невозможно описать, если ты его не нюхал. Смесь пота, нестиранной куртки, дешёвого портвейна, машинного масла и застарелой крови. Кровь пахла по-особенному, Олег знал это из видео санкционных товаров на работе. Нет. Не Олег. Он знал.

Сергей.

Третье — боль.

Ребра. От шеи и до поясницы — сплошное месиво. Ощущение такое, будто его били чем-то тяжелым и плоским — трубой? битой? — а потом заставили стоять на коленях на рассыпанной гречке. Олег (Сергей?) попытался вздохнуть глубже — в груди хрустнуло.

— Очухался, Седой? — раздался голос из темноты.

Седой.

Сергей «Седой».

Имя упало в сознание, как гиря на пол. И следом — хлынуло всё остальное.

Память. Не его. Чужая. Тяжелая, как мешок с дробью.

Вот Сергей — Седой — в семнадцать лет впервые берёт нож. Вот девятнадцать — первый убитый на «стрелке» за овощной базой. Двадцать два — он бригадир. Двадцать три — его подставляют свои же, расстреливают в лесу. Он выживает — чудом, через мясо. Убивает обоих киллеров, закапывает их, возвращается в город. Глаза горят, но внутри уже что-то сломалось.

А потом — провал.

Он не помнил, как оказался в этом подвале. Но тело помнило. Синяки на запястьях — от наручников? От скотча? Шрамы на спине — старые, ножевые. И главное — шрам на затылке. Маленький, круглый, чуть левее центра.

Огнестрел.

Седой был убит. Выстрел в упор. И он — Олег из 2023-го — сейчас находился внутри трупа, который отказался умирать.

— Эй, — голос из темноты повторился, ближе. Кто-то подошёл, навис сверху. — Слышишь? Вставай давай, Рыжий сказал поднять тебя к десяти.

Олег — нет, не надо себя так называть, он теперь Сергей — приподнял голову.

Света не было. Только тусклый прямоугольник приоткрытой двери где-то вверху, откуда лился грязный желтоватый свет и пахло махоркой. На фоне этого прямоугольника стояла фигура. Короткая стрижка, камуфляжные штаны, берцы. Лица не разглядеть.

— Ты кто? — спросил Сергей. Голос хрипел, садился, будто он не пил два дня. В горле пересохло, язык — как наждак.

— Кто? — Фигура усмехнулась. — Я тот, кто тебя, блатного, от мусоров отмазал. Ты в прошлый раз с кем на Мелькомбинат ходил, Седой? С Куцым? С Гвоздём? С ментами, сука! Тебя ваще расстрелять надо было, а Рыжий жалеет. Вставай, падла, базарить будем.

Фигура шагнула к нему, протянула руку. И в тусклом свете Сергей увидел её — руку, которая держала его за шкирку, когда тащили в машину.

Шрам между большим и указательным пальцем. Старый, рваный, похожий на букву «Z».

Этот шрам он знал.

Палыч. Тот самый Палыч, который через год нажмет на спуск.

Сердце (чужое? своё?) пропустило удар. А потом забилось ровно, тяжело и зло — как заводской насос, который вот-вот разорвет трубы.

Рука Палыча схватила его за ворот куртки. Дернула вверх. Сергей встал на ноги — колени тряслись, спина ныла, но он устоял.

— Пошли, — бросил Палыч и развернулся к выходу.

Сергей стоял посреди подвала, покачиваясь. Глаза привыкали к темноте, и он начал различать детали: бетонный пол, лужи воды, ржавые трубы под потолком. И себя — ноги в драных джинсах, руки в синяках, правая — вся в старой татуировке, чужой, тяжелой.

Он поднес ладонь к лицу.

Чужая ладонь. Грубая, с узловатыми пальцами, сбитыми костяшками и круглым шрамом на большом пальце — след от ножа, когда в драке зажал лезвие рукой.

Олег никогда не дрался. Олег в школе носил очки, потом линзы, ходил на йогу по вторникам и считал калории в приложении.

Но сейчас в его груди билось сердце человека, который убивал. Который чувствовал, как хрустят кости под его кулаком. Который привык, что запах крови — это не метафора, а часть рабочего дня.

— Бля, — прошептал Сергей одними губами.

И пошел за Палычем.

Внутри что-то щелкнуло. Не умом — животным, темным, что живет в каждом, кто выжил в этом времени. Голос Олега, нормального менеджера из 2023 года, звучал где-то далеко-далеко, как радио на чужой волне.

Он советовал вызвать полицию. Пожаловаться на руководство. Уйти в запой и разобраться с травмой с помощью хорошего психотерапевта.

Но Сергей уже не слышал.