Alec Drake – Попаданец. 1994: Меня везли на расстрел (страница 7)

Сергей сунул пистолет за пояс — за спину, под куртку, куда влезает удобно, если не нагибаться резко. Потом нагнулся над телом Палыча.

Обыскал.

Левая рука — часы «Командирские», тяжелые, механические. Сергей снял их, сунул в карман. Правая — обручальное кольцо, дешевое, желтое. Не его. Оставил.

В карманах куртки — пачка «Винстона» (красный), зажигалка «Cricket», мятая тысяча рублей — старыми, еще советскими купюрами, которые уже почти не ходили. Документы на имя «Петров Виктор Степанович». Фальшивые, конечно. Местные менты и такие купят.

И главное.

В наплечной кобуре, которую Палыч не снял даже в машине, лежал второй пистолет. «ПМ». Обычный, без глушителя, с полным магазином. Сергей забрал его тоже. Два ствола — лучше, чем один.

Теперь — Молчун.

Тот лежал на спине, раскинув руки, как распятый. Глаза открыты — черные, уже мутные, смотрят в небо, которое продолжает сыпать снегом. В левой руке — «ТТ», сталинский, со сбитой насечкой на рукояти. Сергей забрал его. В карманах — пачка долларов, перетянутая резинкой. Сто? Двести? На глаз — тысячи три. И паспорт гражданина Азербайджана на имя Алиева Ислама Мамедовича.

И больше ничего.

Сергей выпрямился.

Два трупа. Две машины — если считать «девятку», на которой его привезли. И лес. Тихий, снежный, безмолвный.

Что делать с телами?

В прошлый раз — нет, в той, неправильной хронологии, из которой он вырвался, — его самого должны были закопать в этом овраге. Сейчас он мог сделать то же самое с Палычем и Молчуном. Но времени нет — копать мерзлую землю лопатой (лопаты, кстати, тоже нет) это часа два как минимум.

А через час сюда могут приехать.

Оставить здесь, — решил он. — Пускай ищут. Пускай думают, что киллеры перегрызлись между собой. Или что на них вышли конкуренты.

Он отошел к «девятке». Темно-вишневая, с отваливающимся глушителем, помятым левым крылом. Та самая, в багажнике которой он очнулся час назад.

Сергей открыл дверь, сел за руль.

Ключи торчали в замке зажигания. Палыч не вытащил — торопился, наверное, к ларьку за сигаретами. Или не думал, что Седой выживет.

— Зря, — сказал Сергей пустому салону.

Двигатель завелся с полоборота. Стрелка бензина — на половине. Можно ехать.

Он включил заднюю передачу, развернулся на узкой лесной дороге — кое-как, задевая кустами днище. И выехал на ту самую грунтовку, по которой его сюда привезли.

Снег усилился. Дворники скребли по лобовому стеклу, размазывая мокрые хлопья. В зеркале заднего вида лес исчезал в белой мгле, и вместе с ним — два тела, оставленных на съедение зиме.

Сергей ехал и думал.

Что я меняю?

В прошлой жизни — нет, в той, которая была до «перезагрузки», — он не убивал Палыча и Молчуна. Потому что их не было. В прошлый раз его везли Чупс и Кот. Другие люди. Другие киллеры.

А сейчас?

Сейчас он убил тех, кого раньше не убивал. Это создает новую реальность. Ветвится история. Может оказаться, что Палыч был чьим-то зятем, а Молчун — чьим-то должником. И их смерть потянет за собой цепочку, которую он не сможет просчитать.

Но выбора не было.

— Либо ты, либо тебя, — сказал он вслух, вгрызаясь в руль. — Урок номер один в девяносто четвертом.

Он выехал на асфальт. Указатель: «Город N — 12 км».

Двенадцать километров до места, где его ждали предатели. До Рыжего, до Куцего, до тех, кто уже считал его трупом.

Но он не был трупом.

И у него было преимущество.

Сергей свернул в лесополосу, не доезжая до города. Заглушил двигатель, вышел из машины.

Нужно было подумать. И привести себя в порядок.

Он подошел к луже — старой, весенней, которая еще не замерзла до дна. Опустился на корточки, зачерпнул ледяной воды ладонями. Умыл лицо.

Вода пахла тиной и гнилью.

Он смыл кровь. Свою — из разбитой губы — и чужую, Палыча, которая запеклась коркой на щеке. Холод обжег кожу, но это было хорошо. Боль возвращала в реальность.

В луже отражалось лицо.

Чужое лицо.

Сергей смотрел на него и не узнавал.

Тридцать с лишним лет, но выглядит на все сорок. Глубокие морщины вокруг глаз — стрессовые, не от смеха. Нос сломан — когда-то, в юности, в уличной драме. На левой скуле — шрам, похожий на звезду. От ножа?

И глаза. Глаза — вот главное. Темно-карие, почти черные, с красными прожилками от недосыпа и постоянного напряжения. В них нет ни капли от Олега, менеджера из 2023 года. Нет ни усталости от ипотеки, ни раздражения из-за пробок, ни скуки от корпоративов.

Эти глаза видели смерть. Причиняли её. Привыкли к ней.

— Я — Седой, — прошептал он своему отражению. — Я — Сергей Седой, блядь... И я понятия не имею, кто это.

Он выпрямился, достал пачку «Винстона» из кармана Палыча. Прикурил от зажигалки «Cricket». Затянулся — глубоко, до кашля. Дым обжог легкие, но голова прояснилась.

Так. По фактам.

У меня есть два пистолета, три тысячи долларов, почти полный бак бензина и машина, которая, скорее всего, угнана или числится в розыске.

У меня нет документов. Нет жилья. Нет союзников. Все, кого я знал в прошлой жизни, либо предадут, либо умрут.

У меня есть знание. Я знаю, кто через год станет мэром. Какие банки рухнут через два года. Какой завод покажет рекордную прибыль, если его перепрофилировать. Я знаю имена, даты, схемы.

Но это всё потом. Сейчас — я должен выжить ближайшие двадцать четыре часа.

Он докурил сигарету, затушил о подошву берца. Окурок спрятал в карман — не оставлять следов.

Ехать в город нельзя. Там меня будут искать. Рыжий не дурак, он поймет, что киллеры не вернулись. Поднимет своих людей. Менты тоже — у него там свои люди.

Нужно место, где можно переждать.

Сергей закрыл глаза, вытащил из памяти Седого — не из своей, из «местной», унаследованной — адреса и явки. Две конспиративные квартиры. Одна на южной окраине, у цыганского поселка — плохо, заметят чужака. Вторая — в старом фонде, в районе бывшей текстильной фабрики. Там живут одни бабки, они не выходят после девяти и не слышат ничего за своими двойными рамами.

Туда.

Он сел в машину, завел двигатель. И перед тем, как выехать на трассу, на секунду замер.

В зеркале заднего вида отражался лес. Тот самый. Где час назад его едва не убили. Где лежали два трупа, засыпаемые снегом.

И вдруг — картинка. Не воспоминание, а предчувствие. Он увидел собственное тело, лежащее на снегу. Пуля вошла в затылок — не так, как в прошлый раз, а чуть выше, смещенная. И лицо человека, который нажал на спуск, было не его лицом. Не Палыча. Не Молчуна.

Кого-то другого.

Сергей тряхнул головой, прогоняя видение.

Эффект после сотрясения, — подумал он. — Ничего страшного.

Но внутри, где-то на самом дне, пульсировала уверенность: он только что увидел альтернативный вариант. Тот, где пошел снег раньше. Тот, где киллер выстрелил первым.

И в этом варианте пуля ушла в молоко.

Потому что...