Alec Drake – Попаданец 1943. Машина времени рейха (страница 3)

— Какую? — спросил я.

— Восьмое мая 1945-го. День капитуляции.

В комнате повисла тишина. Хубер отставил графин. Кальтенбруннер замер. Даже стены, казалось, перестали дышать.

— Он сказал, — продолжил Бреннер, — что война закончится через два года. Что мы проиграем. Что «Крону» взорвут свои же, чтобы не досталась русским.

— Заткнитесь, — тихо сказал Кальтенбруннер.

— Я просто отвечаю на вопросы новенького.

— Я сказал — заткнитесь, Бреннер.

Лётчик улыбнулся. Нехорошо. Слишком спокойно.

— Я уже мёртв, штандартенфюрер. Мне нечего терять. А ему — есть. — Он кивнул на меня. — Пусть знает, куда попал.

Четвёртый. Женщина. До этого момента я её даже не заметил — она сидела в дальнем углу комнаты, в тени, и не проронила ни слова.

Она встала.

Лет тридцати. Простое серое платье, без украшений. Волосы собраны в пучок. Лицо — красивое, но уставшее. Глаза — слишком внимательные для гражданского человека.

— Доктор Эльза Фогель, — представил Хубер. — Наш психиатр. Следит за состоянием операторов.

— Следит, чтобы они не сошли с ума, — поправила она. — Или чтобы сошли — но предсказуемо.

Голос — низкий, спокойный. Так говорят люди, которые видели слишком много, чтобы удивляться.

— Вы будете работать с ней, — добавил Кальтенбруннер. — Раз в неделю — обязательный сеанс.

— Зачем? — спросил я.

Эльза Фогель подошла ко мне почти вплотную. Запах — мыло, йод, чуть-чуть табака.

— Потому что через месяц вы перестанете понимать, где реальность, а где — отголоски чужих жизней. Я буду вашим якорем. Держитесь за меня.

— А если не удержусь?

— Тогда я напишу рапорт. И вы отправитесь к профессору Клаусу в качестве «расходного материала».

Она улыбнулась. Первая улыбка, которую я увидел в «Кроне». Она не была тёплой. Она была точной. Как лезвие скальпеля.

Инструктаж закончился через два часа. Я узнал:

— Группа «Норд» — это семьдесят три человека: физики, инженеры, операторы, медики, охрана.

— Временные прыжки возможны только на ±72 часа. Дальше — нестабильность.

— Внешний мир не знает о «Кроне». Даже Гитлеру докладывают в общих чертах.

— Здесь есть своя иерархия. И свои войны. Физики ненавидят военных. Военные ненавидят физиков. Психиатры ненавидят всех. И все ненавидят Кальтенбруннера.

— Кроме одного человека, — добавил Бреннер, когда мы вышли в коридор.

— Кого?

— Клауса. Клаус никого не ненавидит. Ему просто всё равно.

Мы шли по подземной улице мимо серых зданий. Где-то вдалеке гудела машина «Кроны» — низко, на грани слуха, как больной зуб.

— Бреннер, — спросил я. — Тот голос в вашей голове... Он прав?

Лётчик остановился. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я не знаю, — сказал он. — Но каждое утро я просыпаюсь и проверяю: мир ещё здесь. Лампы горят. Кольца крутятся. Значит, день прожит не зря.

Он похлопал меня по плечу.

— Добро пожаловать в Группу «Норд», Бергер. Здесь физики спорят с палачами. А такие, как мы — просто пытаемся дожить до ужина.

И ушёл.

А я остался стоять в коридоре подземного города, слушая гул машины времени, и думал:

Четверо. Физик. Эсэсовец. Лётчик с голосом в голове. Психиатр с глазами хирурга.

Из них я не доверяю никому.

Но врать буду всем.

Глава 4. Первое включение — я свидетель

Меня не предупредили. Никто не сказал: «Через десять минут начнётся». Никто не надел на меня защитный костюм. Не отвел в бункер.

Я просто шёл по коридору «Кроны» с Бреннером, который рассказывал, где выдают чистые простыни, — и вдруг свет погас.

Не весь. Тот, обычный, дневной — да. Но вместо него вспыхнул другой. Серебряный. Пульсирующий. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно, заполняя пространство, как вода заполняет трещины в тонущем корабле.

— Началось, — выдохнул Бреннер. — Чёрт, не сегодня же.

Он схватил меня за рукав и потащил за собой.

— Быстрее. Если мы не будем в зале наблюдения, Кальтенбруннер пришьёт нас за дезертирство.

— Я не подписывал никаких контрактов!

— Это здесь никого не волнует.

Мы бежали по коридорам, которые за секунду до этого казались обычными, а теперь превратились в лабиринт из серебряных теней. Лампы дневного света мигали, пытаясь перебороть чужеродное сияние, но проигрывали. Пол под ногами дрожал. Мелко. Часто. Как пульс испуганного зверя.

Зал «Кроны» встретил нас стеной звука.

Я не слышал его раньше — когда мы вошли впервые, машина гудела едва слышно. Теперь она кричала. Низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши и начинало тошнить. Кольца вращались с бешеной скоростью — не медленно и плавно, как в прошлый раз, а рвано, с истеричным ускорением.

Серебряный свет в центре пульсировал в такт моему сердцу.

Или моё сердце билось в такт ему.

— Наблюдательный отсек — туда! — крикнул Бреннер, перекрывая гул. Он указал на возвышение у стены — за толстым стеклом, похожим на иллюминатор подводной лодки, виднелись фигуры. Хубер. Кальтенбруннер. Эльза Фогель. Ещё человек десять в лабораторных халатах.

Мы вбежали внутрь. Дверь за нами герметично закрылась. Гул сразу стал тише — не исчез, но перестал убивать.

— Опоздали на тридцать секунд, — бросил Кальтенбруннер, не оборачиваясь. — Запомните этот адреналин. В следующий раз я заменю его страхом.

Я не ответил. Я смотрел на машину.

Она изменилась.

Я готов поклясться — полчаса назад это была просто конструкция из колец. Металл, кабели, лампы. Теперь она дышала. Я не нашёл бы другого слова. Металлические кольца расширялись и сжимались, будто лёгкие. Свет в центре становился то плотным, как ртуть, то почти прозрачным, открывая пустоту.

Пустоту, в которой что-то было.

— Фаза стабилизации — семьдесят процентов, — произнёс один из учёных. — Временной градиент — в норме.

— Оператор на месте? — спросил Хубер.

— Да. Капсула «Эйнар» готова.