Alec Drake – Попаданец 1942. Я забрал то, что искало Аненербе (страница 2)

Я открыл.

Внутри лежала машинописная копия. Немецкий текст, довольно свежий — видно, что перехватывали недавно. Лист был мятым, в пятнах — то ли крови, то ли грязи.

Первая фраза заставила сердце ухнуть в пятки.

«Совершенно секретно. Только для руководства. Аненербе — отдел «Наследие».

Дальше шли координаты. Район Вязьмы — точнее, местечко в двадцати километрах от города, где сейчас и располагалась моя часть. Подробное описание ориентиров: старый колодец, три березы, полуразрушенная часовня. И приписка, от которой похолодели ладони.

«Объект «Колыбель» предположительно находится на глубине 12-15 метров. Активация возможна при наличии носителя соответствующей генетической метки. Выслать группу извлечения в течение десяти дней. Приоритет — абсолютный».

— Откуда это? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Сегодня ночью взяли «языка» в разведке, — Громов говорил тихо, почти шепотом. — Майор СС. При нем был этот документ. Фриц перед смертью нес такую чушь, что наши решили: тронулся умом. Говорил о силе, которая может переломить ход войны. О древних богах. О том, что мы — не хозяева на своей земле.

Майор помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Обычно я таких бумажек не показываю. Но вчера к нам приезжал один полковник из Москвы. Особый отдел. Спрашивал, не замечали ли мы странных немецких активностей в районе. Ночных раскопок. Геологических партий с охраной.

— И что вы ответили?

— Правду. Видели. Две недели назад наши разведчики доложили: у деревни Духово немцы выставили оцепление, внутри что-то копали. Потом свернулись и ушли. Оставили после себя яму и пустые гильзы.

Громов подвинул ко мне карту, карандашом обвел кружок.

— Вот здесь. В трех километрах от вашей дислокации.

Я смотрел на кружок. Руки не дрожали — странное дело. Должны были. Но вместо страха пришло странное, холодное спокойствие. Тот самый артефакт. «Колыбель». Он был там, под землей, — и немцы уже знали о нем. Рыли. Искали.

— Что вы хотите от меня, товарищ майор? — спросил я.

— Вы владеете немецким. Вы — офицер разведки, пусть и из резерва. У вас нет фронтового опыта, — он усмехнулся, — но у вас есть голова на плечах. А главное — вы никому не доложите о том, что видели. Потому что любой нормальный человек в штабе решит, что это бред.

— А вы не решаете?

Громов посмотрел на меня тяжело.

— Я видел слишком много, старший лейтенант. Видел, как в сорок первом под Вязьмой исчезали целые полки. Без боя. Без трупов. Просто — нет людей, и все. Слышал от стариков в деревнях про места, где компас не работает, а собаки воют и отказываются идти. И знаете что?

— Что?

— Я не хочу, чтобы немцы нашли то, что ищут.

Повисла тишина. За стеной кто-то заговорил по телефону, отрывисто, командирским тоном. Где-то далеко, за окнами, прогудел самолет.

— Ваша задача, — продолжил Громов, — на месте разобраться. Проверить этот район. Если там действительно что-то есть — опередить немцев. Докладывать лично мне. И никому больше.

— У меня нет группы, — сказал я. — Только мое подразделение.

— Ваше подразделение получит пополнение. Завтра утром. Три человека. С особыми навыками.

Майор достал из сейфа второй документ. Протянул мне. Я развернул — и замер.

Фотографии. Три лица.

Первый — коренастый мужик с обветренным лицом и взглядом, который бывает у саперов, что всю войну прошли пешком. Второй — молодой парень, почти мальчишка, с умными, настороженными глазами. Третий — девушка. Да, девушка в военной форме. Лейтенант медицинской службы. Красивая, если не считать странной родинки у левого виска, похожей на иероглиф.

— Кто они? — спросил я.

— Лучшие, кого я мог найти, — ответил Громов. — Сапер, который чувствует взрывчатку за версту. Связист-криптограф, который взламывает немецкие шифры быстрее, чем вы печатаете. И врач, которая... — он запнулся, — у которой руки лечат то, что лечить не должно.

— То есть?

— Вы увидите. Если доживете.

Майор закрыл сейф, встал, протянул руку.

— Собирайтесь, старший лейтенант. Через два часа выезжаете в расположение части. Документ оставьте себе — может пригодиться. И помните: никто не должен знать истинную цель. Для всех вы — обычный офицер разведки, направляющийся в свою роту.

Я пожал руку. Ладонь у Громова была сухая и твердая.

— Товарищ майор, — спросил я на выходе. — А вы верите в то, что там под землей?

Он помолчал.

— Я верю в то, что немцы не тратят ресурсы на ерунду. А в этой папке — подпись самого Гиммлера. Это не ерунда, старший лейтенант. Это приговор. Для них или для нас — пока неизвестно.

Я вышел в коридор.

В кармане лежал немецкий документ. В голове стучало: «Колыбель». Активация при наличии носителя соответствующей генетической метки.

И странное, холодное чувство, что эта метка — у меня.

Снаружи октябрьский ветер срывал с деревьев последние листья. Пора было ехать — туда, где ждали бойцы, где чернела на карте опасная зона, где под землей спало то, что лучше было не будить.

Или — проснуться самому.

Глава 3. Колодец древних

Мы вышли на позицию за час до рассвета.

Деревня называлась Духово — от нее осталось десятка полтора почерневших изб да покосившаяся колокольня без креста. Мои бойцы заняли оборону по периметру: двадцать человек, винтовки, один ручной пулемет Дегтярева и тоска в глазах. Я представился как новый командир разведвзвода. Старшина, кряжистый сибиряк по фамилии Костенко, окинул меня цепким взглядом и сплюнул:

— Молодой больно.

— Зато зубы есть, — ответил я. — Докладывай обстановку.

Обстановка была паршивая. Немцы засели в двух километрах, на высотке. С ночи слышали шум моторов — что-то возили. И еще — копали. Стук лопат не стихал до полуночи.

— Самое поганое, — добавил Костенко, — это колодец. За околицей. Местные говорили — там место гиблое. Еще до войны скотина обходила стороной. А неделю назад фрицы к нему ходили. Трое. Обратно вернулись двое.

— И третий?

— А третий, говорят, остался. Сам не вышел, и товарищи его забирать не стали.

Я посмотрел в сторону колодца. Серая мгла, редкие березы, черный провал среди пожухлой травы. Где-то там, на глубине, ждал «Объект Колыбель».

— Ждите сигнала, — сказал я. — Беру троих.

Сапер Стародубцев оказался тем самым коренастым мужиком с фотографии. Он прибыл с пополнением вместе с двумя другими — связистом Ковалевым и девушкой-врачом, лейтенантом Ветровой. Ковалев был молчалив и тощ, похож на гимназиста, которого война выучила щелкать немецкие шифры как орешки. Ветрова... Ветрова смотрела на меня странно. Как будто знала что-то, чего не знал я.

— Товарищ старший лейтенант, — сказала она тихо, когда мы шли к колодцу. — Если что пойдет не так — стреляйте сразу. Не пытайтесь меня тащить.

— Это приказ?

— Это совет. От врача.

Я не стал спрашивать, что она имела в виду.

Колодец был старым. Очень старым — сложенный из дикого камня, поросшего мхом, с деревянным срубом, который рассохся и покосился. Вниз уходила темнота. Я бросил камешек — звук упал через три, четыре, пять секунд. Глубоко.

— Там не вода, — сказал Стародубцев, опускаясь на корточки. — Воздух сухой. И пахнет... — он принюхался, — пахнет гарью. Только гарью древней. Как в заброшенной кузнице.

— Лестница есть? — спросил Ковалев.

— Была. Видишь скобы? Немецкие. Недавно вбивали.

Действительно, в камне темнели свежие следы от металла. Но сами скобы куда-то исчезли.