Alec Drake – Попаданец 1942. Я забрал то, что искало Аненербе (страница 4)

— Убери это, — сказала Ветрова. Голос у неё был чужой — испуганный, почти детский. — Пожалуйста, убери это.

— Не могу, — выдавил я. — Оно... оно не отпускает.

Стародубцев стоял в двух шагах, сжимая нож так, что побелели костяшки. Лицо его было серым.

— Я видел, — сказал он хрипло. — Пока вы... пока это происходило. Я видел картины. Там, на стенах. Они засветились.

Я повернул голову. Стены круглого зала действительно изменились. Там, где была гладкая поверхность, теперь проступали изображения — фрески, выжженные прямо в камне, словно лазером. Битвы. Жертвоприношения. Фигуры в чёрном, преклонившие колени перед чёрным шаром.

И одна фигура, стоящая прямо. Та самая — с вытянутым черепом. Она смотрела с фрески прямо на меня. И улыбалась.

— Товарищ старший лейтенант, — голос Ковалева сверху, с поверхности, прозвучал как гром среди ясного неба. — У нас проблема. Немцы. Идут к колодцу. Много.

— Сколько? — крикнул я.

— Взвод. Может, больше. С собаками.

Собаки. Немцы привели собак. Значит, знали, куда идти. Чувствовали артефакт. Или меня — теперь уже не разберёшь.

— Надо выбираться, — сказал Стародубцев. — Быстро.

Я попытался встать. Ноги слушались плохо — как ватные. Артефакт на ладони пульсировал, и каждая пульсация отдавалась в позвоночник холодной волной.

— Отрежь, — сказал я сапёру. — Отрежь эту хрень от моей руки.

Стародубцев шагнул, занёс нож. Ветрова перехватила его запястье.

— Не смей, — сказала она. — Ты не понимаешь, что это.

— А ты понимаешь?

— Это не просто артефакт. Это... — она запнулась, подбирая слова. — Это симбионт. Он врос в кровеносную систему. Если отрезать — он выпустит то, что внутри. А внутри, — она посмотрела на меня, — внутри целый мир. Или смерть. Я не знаю.

Сверху донеслись выстрелы. Короткие, сухи — наши бойцы вступили в бой. Ковалев что-то кричал, но слов было не разобрать.

— Решай, старший лейтенант, — сказал Стародубцев. — Мы здесь или мы наверху?

Я посмотрел на свою руку. Чёрный шар пульсировал. Золотые жилки впивались в вены, поднимались к запястью, к локтю. Скоро дойдут до сердца.

И вдруг я понял.

Он не враг. Он — инструмент. Просто инструмент, который не знает добра и зла. Он реагирует на желание. На страх. На боль. Надежда или отчаяние — для него одно и то же топливо.

— Я знаю, как подняться, — сказал я.

— Как? — спросила Ветрова.

Я закрыл глаза. Представил — не выход, не лестницу, не спасение. Представил желание. Чистое, острое, как лезвие. Желание быть наверху. Желание выжить. Желание вытащить их всех.

Артефакт дёрнулся.

Мир качнулся — и через мгновение я стоял на краю колодца. Вокруг — стрельба, крики, лай собак. Рядом, пошатываясь, появились Стародубцев и Ветрова. Ковалев оторвал взгляд от оптики винтовки и вытаращился на нас.

— Как вы... — начал он.

— Потом, — оборвал я. — К бою!

Но бой уже шёл. Немцы подобрались близко — серые мундиры среди берёз, автоматы строчат короткими очередями. Мои бойцы залегли за мешками с землёй, пулемёт надрывался длинными. И вдруг — тишина.

Я не понял сразу, что произошло. Просто в какой-то момент звуки стали приглушёнными, будто я смотрел кино без звука. Пули летели, но я их не слышал. Собаки лаяли, но лай доносился откуда-то издалека.

А потом я увидел.

Каждая пуля. Каждая — как светящаяся нить, летящая от ствола к цели. Я видел траектории, видел, кто в кого целится, и — странное дело — мог предсказать, куда упадёт следующая очередь.

— Ложись! — крикнул я бойцу слева.

Он упал за секунду до того, как немецкий автоматчик прошил мешок, за которым он только что стоял. Боец обернулся, не понимая, как я узнал.

— Отходим к колодцу! — скомандовал я. — Всем! К колодцу!

Мы побежали. Я последним. Потому что артефакт показывал мне каждую пулю, и я знал — ни одна не попадёт. Знал. Чувствовал. Управлял пространством вокруг себя, даже не понимая как.

У самого колодца я обернулся. Увидел немецкого офицера — высокого, в чёрном мундире, с биноклем. Он смотрел прямо на меня. На мою руку. На чёрный шар, который уже почти добрался до локтя.

И улыбнулся.

Он знал. Он тоже знал, что это такое.

Я спрыгнул вниз, в темноту колодца. Артефакт пульсировал в такт сердцу — быстро, тревожно.

Мы выбрались из колодца с другой стороны. Не знаю как — артефакт сам нашёл путь, проломил землю, вывел нас к оврагу, где немцы нас не ждали. Мы бежали, спотыкаясь, поддерживая друг друга. Ветрова смотрела на мою руку и молчала.

Я тоже молчал.

Потому что понял главное: артефакт — не игрушка. Он исполняет желания. Но не спрашивает, хорошее желание или плохое. Не спрашивает цену. Просто делает.

А цена будет. Всегда будет.

Я чувствовал это каждой золотой жилкой, враставшей в мою кровь.

Глава 5. Эффект бабочки по-русски

Мы отходили до самого вечера.

Я не помнил, как мы пересекли линию фронта. Не помнил, как миновали немецкие посты, как перебрели ледяную реку, как вышли к своим. В памяти остались только обрывки: крики Ковалева, тихие проклятия Стародубцева, тяжелое дыхание Ветровой. И моя рука. Чёрная, с золотыми прожилками, которая пульсировала в такт сердцу.

Артефакт уснул.

Я не знал, как ещё это назвать. Он перестал жечь, перестал посылать видения, перестал влиять на пространство. Просто висел на руке мёртвым грузом — или делал вид, что спит. Я попытался содрать его ногтями. Бесполезно. Плоть вокруг артефакта стала чужой — не моей, какой-то металлической, что ли. Нож не брал.

— Оставьте, — сказала Ветрова, когда увидела мои попытки. — Сейчас это не снимешь. Может быть, потом.

— Может быть? — я усмехнулся. — Утешили.

Она ничего не ответила.

В расположении части нас встретил взволнованный Костенко. Доложил: из двадцати человек вернулось семнадцать. Двое раненых. Трое — убитыми. Немцы не преследовали — отошли сразу после нашего исчезновения, будто их интересовал только колодец.

— И ещё, товарищ старший лейтенант, — сказал Костенко, косясь на мою руку, которую я предусмотрительно спрятал в карман шинели. — Вам майор Громов приказал сразу же доложить. По рации. Лично.

Я кивнул и пошёл в блиндаж.

Рация была старой, американской — по ленд-лизу. Ковалев возился с ней, щёлкал тумблерами, ловил волну. Через пять минут сквозь треск и шипение пробился голос Громова:

— «Сокол», приём. Что нашли?

Я посмотрел на свою руку. Потом — на карту, висевшую на стене. Потом — на Ветрову, которая стояла в углу и делала вид, что перевязывает бойца.

— Объект у меня, — сказал я. — Но он... необычный.

— Конкретнее.

— Он живой. И он присоединился ко мне. Теперь это часть меня.

Пауза. Долгая. Треск помех. Потом Громов сказал:

— Понял. Держитесь. Завтра к вам выезжает группа. Москва заинтересовалась. — Ещё пауза. — Берегите себя, Соколов. Это теперь наше всё.