Alec Drake – Попаданец 1942. Я забрал то, что искало Аненербе (страница 3)

— Убрали, — сказал Стародубцев. — Чтобы никто не спустился. Или чтобы тот, кто внизу, не вышел.

— Ты суеверный, сапер, — усмехнулся Ковалев. Но усмешка вышла натянутой.

Я достал веревку. Крепкая, рыбацкая — дал Громов, сказал, пригодится. Привязали к стволу березы. Я проверил узел, потом наган, потом фонарь — трофейный, немецкий, с хорошим лучом.

— Я первый, — сказал я. — Стародубцев за мной. Ковалев — страхует наверху. Ветрова — на входе, если что, вытаскивать.

— Я иду с вами, — сказала Ветрова. И так посмотрела, что спорить не захотелось.

— Тогда Ковалев наверху.

Связист кивнул, но по глазам было видно — рад остаться.

Я перекинул ногу через край. Камень был холодным, склизким. Вниз — ни звука, ни отблеска. Только запах. Стародубцев был прав — гарь. И еще что-то. Мед? Старый воск? Ладан?

— Пошел.

Спускался долго. Веревка скользила, руки замерзли. Стены колодца то сужались, то расширялись, и на глубине метров пятнадцати я вдруг почувствовал — камень кончился. Нога повисла в пустоте. Я включил фонарь.

Свет выхватил свод.

Мы были не в колодце. Мы были в подземном зале — круглом, с высоким потолком, на котором едва угадывались следы росписи. Стены — из гладкого, отполированного камня, какого не бывает в природе. Пол — земляной, но плотный, утоптанный до состояния бетона.

И тишина. Абсолютная, ватная тишина, в которой даже собственное дыхание казалось чужим.

— Господи, — выдохнул сверху Стародубцев. — Что это?

— Спускайся, — сказал я. — Тихо.

Он спустился. Потом Ветрова — легко, почти бесшумно. Трое в круглом зале, под древним сводом. Я лучом фонаря обвел стены. Ни дверей, ни проходов. Только пол и потолок.

— Тупик, — сказал сапер. — Мы ошиблись?

Я покачал головой.

— Не может быть. Немцы копали здесь. Значит, есть что-то.

Ветрова вдруг положила руку на стену. Замерла. Глаза ее закрылись — и на секунду мне показалось, что родинка у виска начала светиться. Но это, конечно, был обман зрения. Слишком темно, слишком страшно.

— Здесь, — сказала она. — Слушайте.

Я прижал ухо к камню. Сначала ничего. Потом — едва уловимый гул. Как будто где-то далеко-далеко работал мотор. Или... билось сердце.

— Это стена, — прошептал Стародубцев. — Но она не каменная. Она... она другая.

Он достал нож, поцарапал поверхность. Нож скользнул, как по стеклу.

— Керамика? — предположил я.

— Нет. Что-то более древнее. Я такого не видел.

И тут я вспомнил. Документы «Аненербе». Там была схема — набросок от руки, почти детский. И пометка на полях: «Die Wand öffnet sich nur für das Blut». «Стена открывается только для крови».

Я сглотнул.

— Отойдите, — сказал я.

— Что вы задумали? — спросила Ветрова.

— То, что заставило бы психиатра выписать мне справку.

Я достал нож. Полоснул по ладони — больно, но терпимо. Кровь потекла по пальцам, капнула на стену.

Сначала ничего не произошло.

Потом камень — или то, что казалось камнем, — вздохнул.

Это было единственное слово, которое подходило. Стена вздохнула. Пошла рябью, как вода от брошенного камня. Рябь побежала во все стороны, и в центре проступил контур. Человеческий. Точнее — почти человеческий.

— Твою мать, — выдохнул Стародубцев. — Твою же мать...

Стена раскрылась.

Не как дверь — как рана. Медленно, болезненно, с влажным, чавкающим звуком. Внутри открылась ниша. Темная. Глубокая.

И там, на каменном постаменте, лежало ОНО.

Я ожидал увидеть амулет. Кристалл. Свиток. Что-то магическое, древнее, величественное — как в кино.

Реальность оказалась страшнее.

Артефакт выглядел как... свернутый эмбрион. Человеческий эмбрион размером с кулак, свернутый калачиком, с крошечными ручками и ножками. Но кожа его была не розовой — черной, как обсидиан, и на ней пульсировали золотые жилки. Они горели. Живым, неровным, почти разумным светом.

— Не трогай, — шепнула Ветрова. Ее лицо побелело. — Пожалуйста, не трогай.

Но я уже протянул руку.

Потому что артефакт позвал. Не голосом — чем-то глубже. Он узнал мою кровь. Он ждал меня. Может быть, веками.

Пальцы коснулись гладкой, теплой поверхности.

И мир взорвался образами.

Глава 4. Прикосновение

Мир взорвался.

Я не увидел — я оказался везде и нигде одновременно. Пространство схлопнулось, время растянулось резиной, и сквозь меня прошёл поток образов, такой плотный, что захотелось закричать. Но голоса не было. Было только восприятие — чистое, беспощадное, чужое.

Земля под ногами исчезла. Я стоял на чём-то, что не было полом, летел сквозь что-то, что не было воздухом, и видел то, чего не могло быть.

Вот степи. Бескрайние, жёлтые, под низким солнцем. Идут люди. Не наши — не русские, не немцы, не люди вообще. Высокие, тонкие, с неестественно вытянутыми черепами. Они несут на руках что-то, завёрнутое в золотую ткань. Оно пульсирует. Так же, как сейчас в моей руке.

Вот горы. Гигантские статуи, вырубленные в скалах. Жрецы в чёрных балахонах склоняются перед алтарём. На алтаре — артефакт. Но другой. Больше. Злее. От него исходит пар — или дым. Жрецы поют на языке, которого нет ни в одном учебнике.

Вот война. Не наша война — другая. Танки с непонятными эмблемами, солдаты в форме, какой не было никогда. И среди них — человек. Он держит артефакт. И мир вокруг него искажается: пули летят в стороны, здания складываются как карточные домики, люди падают замертво без единой царапины.

— Хватит! — заорал я.

Но видения не прекратились. Наоборот — ускорились, закрутились калейдоскопом. Я увидел десятки, сотни рук, касающихся артефакта. Руки жрецов, королей, солдат, детей, стариков. И каждый раз — последствия. Пожары. Рождения империй. Гибель цивилизаций. Трупы. Много трупов.

«Ты чувствуешь?»

Голос пришёл не извне — изнутри. Из той точки, где пальцы сжимали артефакт.

«Ты чувствуешь, как плачет время? Каждый твой страх, каждое желание — это рычаг. А ты думал, это игрушка?»

Я попытался разжать руку. Не смог. Пальцы свело судорогой, будто приросли к чёрной, пульсирующей поверхности.

— Отпусти! — крикнул я. — Отпусти меня!

«Слишком поздно. Ты открыл дверь. Теперь ты — ключ. Или замок. Посмотрим».

Внезапно всё прекратилось.

Я стоял на коленях на холодном каменном полу подземного зала. Ладонь горела. Я посмотрел на неё — и замер.

Артефакт изменился. Из свёрнутого эмбриона он превратился в плотный чёрный шар, испещрённый золотыми прожилками. И эти прожилки тянулись к моей руке — нет, вросли в мою руку, пульсировали в такт сердцу.