Alec Drake – Попаданец 1942. Я выжил в Ржевской мясорубке (страница 5)

Баранов кивнул. Он тоже это чувствовал — кожей, затылком, всем существом. Ощущение, что за каждым деревом — враг. Что ствол винтовки смотрит из каждого куста.

Это было иррационально. Но на войне иррациональное часто оказывалось правдой.

Они вышли к передовой в два часа ночи.

Передовая представляла собой две параллельные линии окопов, вырытых в глинистом, жирном грунте. Окопы были старые — видно, что их перестраивали раз десять, углубляли, расширяли, перекрывали ходами сообщения. В них пахло сыростью, прелью и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который Баранов уже знал.

Запах смерти, которая стала здесь привычной.

— Стой! Кто идёт? — окликнул из темноты хриплый голос.

— Свои! — отозвался Смоляков. — Взвод лейтенанта Баранова. Прибыли для усиления.

— Проходи, — голос смягчился. — Только осторожно. У нас тут «кукушка» объявилась.

— «Кукушка»? — Баранов не понял.

— Снайпер. Третий день охотится. Вчера двоих сняла, сегодня одного. Из леса бьёт. Лежит где-то там, сука.

Баранов кивнул и повёл взвод в окоп.

Окоп был глубже, чем он ожидал — больше двух метров. В глинистых стенах были вырублены ниши — «печурки», где бойцы держали патроны, гранаты, фляги. Дно было устлано хворостом — чтобы не месить грязь.

В первой же нише кто-то спал, укрывшись шинелью. Второй нише никого не было — только гильзы и окровавленный бинт.

— Командир батальона — вон там, — показал часовой. — В блиндаже. Только он сейчас... — часовой запнулся. — Нервный он. Того и гляди пристрелит. Вы уж осторожнее.

Блиндаж оказался вырыт в глубине, на три венца из сырого леса. Вместо двери висела плащ-палатка. Баранов откинул её и шагнул внутрь.

В блиндаже горела коптилка — снарядная гильза, набитая паклей и пропитанная соляркой. Света было ровно настолько, чтобы увидеть лицо сидевшего за самодельным столом человека.

Комбат оказался майором лет тридцати пяти, но выглядел на все пятьдесят. Лицо — изрезанное морщинами, как старая карта. Глаза — бешеные, с красными белками. Форма — грязная, в пятнах, на рукаве — запёкшаяся кровь. Не его.

— Лейтенант Баранов? — майор не спросил — утвердил. — Садись. — Он мотнул головой на пустой ящик. — Водку будешь?

— Не откажусь.

Майор налил из фляги в две алюминиевые кружки. Баранов выпил — водка оказалась спиртом, разведённым водой, обжигающе-крепким.

— Я — майор Шугаев, — представился комбат. — Командую остатками того, что было батальоном. Был батальон — шестьсот человек. Осталось — сто сорок. С твоим взводом — сто пятьдесят восемь. — Он усмехнулся, но усмешка вышла страшной. — И это мы считаем тех, кто может держать оружие. Раненых — не считаем. Их у меня ещё шестьдесят.

— Откуда такие потери? — спросил Баранов, хотя догадывался.

— Откуда? — Шугаев поднял красные глаза. — Оттуда, лейтенант. Из мясорубки. Ты слышал про Ржев?

— Слышал.

— Нет, ты не слышал. — Майор наклонился вперёд. — Ты не можешь слышать. Потому что то, что здесь происходит, нельзя описать словами. Я прошёл котёл под Вязьмой в сорок первом. Думал, что ад — это когда твою дивизию окружают немцы и ты прорываешься с боями две недели. — Он покачал головой. — Нет. Ад — это Ржев. Потому что в котле ты знаешь — надо прорываться. А здесь... здесь ты просто сидишь в окопе и ждёшь, когда тебя убьют. Или не убьют. И это «или» — самое страшное.

— Нас завтра в атаку?

— Завтра, — Шугаев кивнул. — В четыре утра. Пойдёте на Овсянниково. Деревня как деревня. Пять домов, церковь, колодец. Только в каждом доме — пулемёт. А в церкви — наблюдатель с рацией. И миномёты за огородами.

— Артиллерия будет?

— Будет. Три «сорокапятки» и дивизион «катюш». — Майор усмехнулся. — Только «катюши», лейтенант, это тебе не артиллерия. Они бьют красиво — залп, земля дрожит, огонь. А толку? Немцы после залпа вылезают из подвалов — и снова за пулемёты. А наши идут. Идут и ложатся.

Баранов помолчал.

— У нас есть план? Или просто — в лоб?

— А какой план? — Шугаев развёл руками. — Обойти? Нельзя — справа болото, слева — немецкий опорник. В лоб — единственный вариант. — Он посмотрел на Баранова с неожиданной внимательностью. — Ты, я смотрю, не испугался. Или боишься, но прячешь?

— Боюсь, — честно ответил Баранов. — Но толку от страха?

— Верно. — Майор налил ещё. — Держи. Завтра тебе понадобятся силы. А сейчас — иди, знакомься с народом. У меня тут народ — звери. Но наши. Пережившие. Они тебя научат тому, чему не учат в училищах.

Баранов вышел из блиндажа. Ночь стояла звёздная, но звёзды казались какими-то чужими — холодными, равнодушными.

— Лейтенант? — позвал кто-то из темноты.

Баранов обернулся. Из окопа поднялся боец — невысокий, коренастый, с окладистой бородой. В руках — немецкий автомат МР-40, на поясе — трофейные гранаты.

— Сержант Коровин, — представился боец. — Командир отделения разведки. Слышал, новенькие пришли. Показывай своих.

— Спать легли, — ответил Баранов. — Завтра атака.

— Атака атакой, а знакомство знакомством. — Коровин сплюнул. — Ты, лейтенант, главное запомни. У нас тут линия фронта — не линия. Это так, для карты. На самом деле немцы везде.

— Как — везде?

— А так. Вон, за тем лесом — их траншеи. В двухстах метрах. А вон там — Коровин махнул в противоположную сторону — нейтралка. Только нейтралка тоже их. У них снайперы каждый метр простреливают. А вон там, — он показал на болото, — у них разведгруппа засела. Третью ночь ловим — никак.

— А свои?

— Свои? — Коровин усмехнулся. — Свои — вон там. — Он кивнул назад. — Вторая линия. Километр отсюда. А между нами и ими — тоже немцы. Просачиваются ночью, мины ставят, патрули снимают.

Баранов смотрел в темноту и понимал: карта в его планшете — ложь. Там были нарисованы ровные линии, обозначения, стрелы. Но реальность была другой. Реальность была хаосом, где передовая текла, как вода сквозь пальцы. Где друг и враг менялись местами каждую ночь. Где нельзя было быть уверенным ни в чём.

Даже в том, что утром ты проснёшься.

— Ладно, — сказал он Коровину. — Спасибо за науку. Пойду, проверю своих.

— Иди, — кивнул сержант. — Только смотри. У нас тут правило: три шага от окопа — уже нейтралка. А на нейтралке — закон джунглей. Кто быстрее стреляет.

Баранов пошёл вдоль окопа, считая шаги. Его взвод разместили в самом конце, у хода сообщения. Смоляков уже организовал дежурство — двое бойцов стояли у бруствера, остальные спали.

— Всё нормально? — спросил Баранов у старшины.

— Нормально, — Смоляков кивнул. — Только Вологжанин пропал.

— Как пропал?

— Отлучился по нужде. И нету. Полчаса уже.

Баранов напрягся.

— Кто его искать пойдёт?

— Я пойду, — вызвался Лаптев. — Я лесник, в лесу не заблужусь. — Он взял трофейный «ТТ», проверил патрон. — Иду.

— Через десять минут — доклад, — приказал Баранов. — Если вас не будет — поднимаю взвод.

Лаптев перелез через бруствер и исчез в темноте.

Пошли минуты. Баранов смотрел на часы — трофейные, от убитого немецкого офицера. Стрелки ползли медленно.

Через восемь минут из темноты вынырнули две фигуры.

Лаптев тащил Вологжанина. Здоровяк был бледен, на боку — тёмное пятно.

— Немцы, — выдохнул Лаптев, переваливаясь через бруствер. — В овражке. Трое. Вологжанин на них наткнулся. Одного завалил, двоих спугнул. Но его — ножом.

— Вологжанин, живой? — Баранов опустился на колено.

— Живой, — простонал здоровяк. — Царапина. Зашил бы кто.

Смоляков уже доставал индивидуальный пакет.