Alec Drake – Попаданец 1942. Я выжил в Ржевской мясорубке (страница 4)

— В укрытие! — заорал Баранов. — В траншею! Бегом!

Он вскочил и побежал. Рядом — Смоляков, Вологжанин, Лаптев. Сзади — остальные. Кто-то упал — Баранов не обернулся. Нельзя. Если обернёшься — упадёшь сам.

Траншея была ближе, чем казалось. Он прыгнул в неё, за ним — остальные. Сверху свистели осколки. Земля дрожала. Где-то совсем рядом разорвалась авиабомба — и мир схлопнулся в оглушительный, всепоглощающий грохот.

Очнулся он от того, что его трясли за плечо.

— ...лейтенант! Товарищ лейтенант! — Смоляков был весь в саже, из рассечённой брови текла кровь, но глаза — живые, цепкие. — Живой?

Баранов сел. Голова кружилась. Он потрогал уши — пальцы стали липкими. Кровь. Но вроде цел.

— Взвод? — прохрипел он.

Смоляков оглянулся.

— Не все... — сказал он глухо. — Кошелькова нет. Цыганкова нет. Ещё четверых.

— Как — нет?

— Убиты, лейтенант. Кошелькову осколком голову снесло. Цыганков под вагон попал — там не живут. Ещё трое — не знаю, не нашёл.

Баранов закрыл глаза.

Пацан Кошельков. «Восемнадцатого марта восемнадцать стукнуло». Он даже не успел выстрелить. Даже не увидел немца. Приехал на станцию без названия — и всё.

— Выходим, — сказал он, поднимаясь. — Осмотреться. Помочь раненым.

Траншея была завалена землёй. Они выбрались наружу — и Баранов увидел то, что запомнит навсегда.

Станция перестала существовать.

Пакгаузы были сметены. Рельсы скручены в спираль. Вагоны — груда искореженного металла. Везде — дым, огонь, гарь.

И люди.

Мёртвые люди.

Они лежали везде — на путях, у насыпи, в воронках. Кто-то — целый, словно спящий. Кто-то — разорванный на части. Один боец сидел, прислонившись к обломку стены — глаза открыты, во рту — земля.

Баранов насчитал четырнадцать трупов только в пределах видимости. Потом перестал считать.

— Товарищ лейтенант! — крикнул Лаптев. — Сюда!

Он подбежал. Лаптев стоял над капитаном Панфиловым. Капитан лежал на спине, глядя в небо. Грудная клетка была вдавлена — прямое попадание осколка.

— Командир роты... — выдохнул Баранов.

— Был командир роты, — поправил Лаптев. — Теперь — нет.

Баранов огляделся. Где его взвод? Он начал считать — по головам, по лицам.

Двадцать семь человек было час назад.

Сейчас — восемнадцать.

Девять убитых. Из них четверо — его взвода. Остальные — из других подразделений, которые попали под бомбёжку.

— Это ещё ничего, — сказал Смоляков, подходя сзади. — Вон, у третьей роты из ста человек — двенадцать осталось. Из них четверо раненых.

— Двенадцать? — Баранов не поверил.

— Двенадцать. — Смоляков кивнул на воронку в стороне. — Там их командир лежит. И комиссар. И старшина. Вся верхушка.

Баранов посмотрел на запад. Там, за лесом, была передовая. Там ждали немцы, доты, миномёты. А здесь, на станции «Никто», они потеряли почти половину людей, даже не увидев врага.

Первое правило Ржева.

Убить могут в любую секунду.

Не в атаке. Не в окопе. Не в разведке.

А здесь. На станции. На привале. В туалете. За едой.

В любую секунду.

— Собрать всех, — приказал Баранов, беря себя в руки. — Перекличка. Раненых — в санитарную. Остальным — проверить оружие. Мы идём дальше.

— Куда, лейтенант? — спросил кто-то.

— На передовую. Выполнять приказ.

— Но капитан же...

— Капитана больше нет, — Баранов обернулся. — Есть приказ командования. Атака в Овсянниково завтра на рассвете. И мы будем в этой атаке. Потому что если не мы — то, кто?

Восемнадцать пар глаз смотрели на него. В этих глазах было всё: страх, отчаяние, ненависть, надежда. Но больше всего — усталость. Бесконечная, запредельная усталость людей, которые только что увидели смерть вблизи и поняли, что завтра увидят её снова.

— Товарищ лейтенант, — Лаптев подошёл вплотную. — Ты вот что скажи. Ты нас вести туда собрался. А сам-то веришь, что выживем?

Баранов посмотрел в его мёртвые, финской войной выжженные глаза.

— Я верю, — сказал он. — Что кто-то из нас выживет. И моя задача — сделать так, чтобы этим «кто-то» было как можно больше. А теперь — выполняем.

Он отвернулся и пошёл к обломкам пакгауза — туда, где, по идее, должен был быть штаб.

Сзади Смоляков негромко сказал Лаптеву:

— Нормальный лейтенант. Бывалый.

— Бывалый? — Лаптев хмыкнул. — Он, старшина, странный какой-то. Словно не здесь. Словно... знает что-то, чего мы не знаем.

— Может, и знает, — ответил Смоляков. — Может, оттого и странный.

Баранов шёл, стараясь не смотреть под ноги.

Потому что под ногами была земля, перемешанная с кровью. Земля, которая уже не пахла. Земля, которая стала мясом.

Ржевская земля.

Он знал, что это только начало.

И что самое страшное — впереди.

Станция «Никто» осталась позади. Впереди была ночь. Лес. Передовая.

И мясорубка, которая ждала их с открытой пастью.

ГЛАВА 3. ОКОПЫ, КОТОРЫХ НЕТ НА КАРТАХ

Ночь они шли лесом.

Баранов вёл взвод по компасу — единственному, что осталось от его «знаний будущего» в этом хаосе. Карта была бесполезна: на ней значились дороги и деревни, которых на самом деле не существовало, и не было отмечено болот, которые тянулись на километры.

Лес молчал.

Это было самое страшное. В нормальном лесу ночью живёт своя жизнь — ухают совы, трещат сучья под лапами зверей, шелестит листва. Здесь было тихо. Мёртво-тихо. Птицы улетели. Звери ушли. Даже комары, казалось, жужжали вполголоса, будто боялись привлечь внимание.

— Немцы здесь, — шепнул Смоляков, шагая рядом. — Чуешь? Лес боится.