Alec Drake – Попаданец 1942. Я выжил в Ржевской мясорубке (страница 6)

— Вот, — сказал он, разрывая зубами упаковку. — Первое правило Ржева, лейтенант. Слышал?

— Убить могут в любую секунду, — тихо сказал Баранов.

— Не только, — покачал головой Смоляков, накладывая повязку. — Ещё и покалечить. И ты даже не поймёшь, откуда.

Баранов посмотрел на темнеющий лес, на овражек, где скрылись немецкие разведчики, на окопы, которые не были нанесены ни на одну карту.

Он наконец понял, что такое Ржев.

Ржев — это не город. Не плацдарм. Не линия фронта.

Ржев — это территория, где нет тыла. Где нет безопасных мест. Где каждый куст, каждая воронка, каждый овражек — потенциальная смерть.

И здесь, в этой территории, он должен был не просто выжить — но вывести своих людей через атаку, которая была билетом в один конец.

— Лаптев, — сказал он. — Ты говорил, что умеешь добывать патроны?

— Умею.

— Завтра после атаки — добывать будешь. А сегодня — спать. Всем спать. — Он оглядел взвод. — Завтра нам нужны будут силы.

Он лёг на дно окопа, положив планшет под голову. Сверху было звёздное небо — красивое, равнодушное.

Баранов закрыл глаза и попытался уснуть.

Но сон не шёл.

Перед глазами стояла карта. Не та, что в планшете — а настоящая, выжженная в памяти. Карта Ржевского выступа, где каждый квадратный километр стоил тысячи жизней.

И он знал, что завтра — добавит к этой цене ещё несколько.

Своих.

Чужих.

И, может быть, свою собственную.

«Из Ржева не выходят прежними, — подумал он. — Но я уже не прежний. Я был прежним в прошлой жизни. А теперь — я такой же, как они. Солдат. Взводный. Мясо для мясорубки».

Он уснул под утро — и снилось ему мирное небо, которого не было уже два года.

И никогда больше не будет.

ГЛАВА 4. ЯЗЫК И ДРУГИЕ ТРАДИЦИИ МЯСОРУБКИ

Разбудил его Смоляков.

— Лейтенант, — старшина тряс за плечо. — Лейтенант, вставай. Комбат требует.

Баранов открыл глаза. Было темно — хоть глаз выколи. Он по привычке взглянул на часы: половина третьего ночи. Спал он меньше часа.

— Что случилось?

— Разведка вернулась. Принесли «языка». Только тот мёртвый. А комбату нужен живой. Говорит, ты пойдёшь.

— Я? — Баранов сел, растирая лицо. — Почему я?

— А кто? — Смоляков развёл руками. — У меня из разведчиков трое ранены, двое — в охранении. А твои, говорит, свежие. Вот и иди.

Баранов выругался про себя. Он планировал, что его взвод пойдёт в атаку утром — вчетвером, строем, с винтовками наперевес. Всё, чему его учили в его прошлой жизни на реконструкциях и в чтении мемуаров. А вместо этого — ночной поиск, где каждый шорох — смерть.

Но приказ есть приказ.

— Смоляков, поднимай Лаптева и Вологжанина. И ещё двоих — кого сам знаешь.

— Понял.

Через пять минут они стояли у блиндажа комбата. Шугаев был бледен, под глазами — чёрные круги. Он пил спирт прямо из фляги, не закусывая.

— Баранов, — майор поднял голову. — Задание простое. В двухстах метрах от нас — овражек. Немцы там оборудовали наблюдательный пункт. Днём мы его засекли — антенна торчит. Ночью они меняют пост. В четыре часа — смена караула. Вам нужно взять хотя бы одного живым.

— Почему именно сейчас?

— Потому что завтра — атака, — Шугаев усмехнулся. — А мы не знаем, где у них миномёты. «Язык» скажет. Или не скажет. Но попытаться надо.

— Сколько их?

— Человек пять-шесть. Офицер — скорее всего, обер-лейтенант. Он в палатке. Остальные — в окопчиках.

Баранов кивнул. Пять-шесть человек. У него — пять. Шансы — пятьдесят на пятьдесят.

— Возьмите ножи, — добавил Шугаев. — Стрелять только в крайнем случае. Каждый выстрел — и немецкая миномётная батарея накроет вас через три минуты.

— Понял.

Он вышел из блиндажа. Взвод — Смоляков, Лаптев, Вологжанин (с перевязанным боком, но упёртый), и двое «старичков» из батальона Шугаева — сержант Коровин и ефрейтор Бережной. Оба — трофейными автоматами, оба — в маскхалатах.

— За мной, — сказал Баранов. — Идём цепочкой. Дистанция — три шага. Смотрим под ноги — никаких веток, никаких камней.

Они перелезли через бруствер и поползли.

Земля была мокрой, липкой. Глина набивалась под ногти, в сапоги, за шиворот. Баранов полз, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он знал этот страх — он уже испытывал его в прошлый раз, в сорок первом, под Москвой. Но тогда он был капитаном, у него была рота, и он верил, что знает, что делает.

Сейчас он не был ни в чём уверен.

Овраг обнаружился через пятнадцать минут. Баранов замер на краю, прислушиваясь.

Внизу — голоса. Немецкий. Гортанный, отрывистый. Говорили двое. Третий кашлянул — громко, по-простому, не по-уставному.

Баранов приподнял голову. В овраге горел свет — тусклый, замаскированный. Силуэты. Четыре. Нет, пять. Один — отдельно, в палатке.

Он показал знаками: Лаптев и Коровин — заходят слева. Вологжанин и Бережной — справа. Смоляков — с ним, по центру.

Пятеро против пятерых.

Он вытащил нож — обыкновенный «финку», выменянную у Лаптева. В левой руке — трофейный «Вальтер», найденный у убитого немецкого офицера на станции.

«Снимай часового», — пронеслось в голове. Все наставления по рукопашному бою, которые он читал в учебниках. Все уроки, которые он никогда не применял на практике.

Он двинулся.

Часовой стоял в трёх метрах от края оврага, спиной к Баранова. Обычный немецкий солдат — каска, автомат на груди, сигарета в зубах. Курил, прикрывая огонёк ладонью.

Баранов подполз на расстояние вытянутой руки. Сердце билось так, что, казалось, его стук слышит вся Германия.

Он вскочил.

Левая рука пошла на перехват — зажала рот, рванув голову назад. Правая — нож вошёл под каску, в шею, коротко, без хруста. Немец дёрнулся, захрипел — и обмяк.

Баранов опустил тело на землю. Руки дрожали. Вкус во рту — железный.

Первое убийство, — подумал он отстранённо. — В этой жизни — первое. А в прошлой их было... сколько? Он не помнил. И не хотел помнить.

Внизу, в овраге, уже работали остальные.

Лаптев с Коровиным взяли двоих — тихо, без крика. Вологжанин завалил третьего — тот оказался крепким, пришлось дважды ударить ножом, прежде чем затих.

Но четвёртый — успел.