Alec Drake – Попаданец 1942. Я выжил в Ржевской мясорубке (страница 2)

Он кивнул. Но про себя подумал то, чего не мог сказать вслух.

Выживем? Григорий Иванович, под Ржевом выживают только те, кому повезло умереть первыми. Остальные... остальные проходят через мясорубку.

Я уже прошёл её однажды. В своей прошлой жизни — историком, который знает каждую высоту, каждую деревню, каждый безымянный ручей, где полегли целые полки.

Это знание — мой груз. И мой билет.

Билет в ад, из которого нет возврата.

Он шагнул к двери теплушки.

Снаружи пахло гарью и смертью.

Эшелон прибыл на станцию без названия. Дальше была только дорога — туда, где земля уже не пахнет, а кричит.

Туда, где его знание будущего не стоит ровным счётом ничего.

Потому что на Ржевском выступе не побеждают умом.

Там выживают чудом.

Или не выживают вовсе.

ГЛАВА 1. ЭШЕЛОН ИДЁТ НА ЗАПАД

Эшелон дёрнулся раз, другой — и замер. Лязг буферов прокатился от головы состава до хвоста, затихая где-то в отдалении металлическим эхом.

— Приехали, — кто-то выдохнул в темноте теплушки.

Баранов стоял у приоткрытой двери, в щель тянуло сырым ветром и запахом торфяных болот. Он смотрел на серое, низкое небо июля 1942 года и никак не мог привыкнуть к его цвету. В его времени небо было синее. Даже зимой. Или это память снова врала?

За дверью заорал голос, усиленный ладонями рупором:

— Командирам рот, взводов — ко мне! Остальным — не выходить! Приготовиться к разгрузке!

— Ну, с богом, — Старшина Смоляков перекрестился широким крестом, натянул пилотку и спрыгнул на насыпь. За ним потянулись остальные.

Баранов вылез последним.

Станция была — никакая. Несколько почерневших пакгаузов, полуразрушенная водокачка, рельсы, уходящие в лес. Ни названия, ни указателей. Такие станции называли «точками». Сюда прибывали, отсюда уходили пешком. И часто — не возвращались.

Вдоль состава уже строились люди. Баранов механически поправил ремень планшета, оглядывая тех, кому предстояло стать его взводом.

Смоляков не подвёл — взвод стоял неровной шеренгой. Двадцать семь человек. С тремя винтовками и одним ручным пулемётом Дегтярёва на всех. Остальные — не пойми что. Какие-то берданки, наган без барабана, даже тесак у одного здоровяка вместо штыка.

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить? — Смоляков козырнул. — Личный состав прибыл в полном составе. Убыли в пути нет. Один дезертировал на станции Овражье — расстрелян.

— Вольно, — Баранов кивнул и пошёл вдоль строя.

Ещё вчера, читая исторические сводки, он оперировал терминами «пополнение», «маршевые роты», «некомплект». Теперь эти понятия обрели плоть.

Первый в шеренге был совсем пацан. Лет семнадцати, не больше. Гимнастёрка висела мешком, сапоги — на два размера больше. В руках — трёхлинейка, ствол которой он держал так, будто впервые её увидел.

— Фамилия?

— Рядовой Кошельков, — голос сломался на последнем слоге. — Доброволец.

Доброволец. Баранов посмотрел в его глаза — чистые, ещё не знающие, что такое настоящий бой. Таких называли «зелёными». В мясорубке они дохли первыми.

— Сколько тебе, сынок?

— Семнадцать... — Кошельков запнулся. — Восемнадцатого марта восемнадцать стукнуло, товарищ лейтенант.

В марте. Уже полгода как восемнадцать. Баранов не стал уточнять. Только кивнул и пошёл дальше.

Дальше был мужик под сорок, с седой щетиной и спокойными, мёртвыми глазами. Винтовки у него не было — за пояс торчал «ТТ».

— Ефрейтор Лаптев, — представился он сам. — Финская была. До войны — лесник. Оружие — трофейное. — Он похлопал по пистолету. — Не доверяю нашим.

— Почему?

— Патронов на всех нет. А у «ТТ» всегда есть. — Лаптев разжал кулак — на ладони лежали три патрона вперемешку: советский, немецкий, какой-то французский. — Умею добывать.

Баранов присмотрелся к ефрейтору внимательнее. Такие — «обстрелянные». Те, кто уже прошёл через ад. Они не суетятся, не боятся, не надеются. И живут дольше всех.

Красноармеец Вологжанин. Тот самый здоровяк с тесаком. Оказалось — в мирной жизни мясник. Рост под метр девяносто, руки как лопаты. Из оружия — финка да топор за голенищем. «Винтовку у немца возьму», — сказал он с лёгкой усмешкой.

Рядовой Цыганков. Бывший уголовник, в ухе — серьга, на пальцах — наколки. Был осуждён за разбой, попал в штрафную, отвоевал, теперь — обычный стрелок. Глядел исподлобья, с вызовом.

И так — каждый.

Баранов дошёл до конца строя и вернулся. В голове укладывалась простая мысль: его взвод — это сборная солянка из того, что осталось от трёх разбитых дивизий, свежего пополнения и отказников из лагерей. Их не учили воевать вместе. Они не знали друг друга. У них не было нормального оружия.

Но завтра — или сегодня ночью — их бросят в атаку.

Потому что на Ржевском выступе это называлось «тактикой».

— Взвод, слушай мою команду! — Баранов шагнул в центр. — Получим боезапас и патроны. Каждому — проверить оружие. Смазку — нафиг. Смазка в песке мёрзнет. Будете чистить насухо.

— Так лето же, товарищ лейтенант, — пискнул кто-то из «зелёных».

— К утру будет болото. Песок — везде. — Баранов обвёл взглядом строй. — Запомните: сухая чистка — жизнь. Вторая. Патроны беречь. Стрелять только наверняка. В атаке не орать «ура» — это ориентир для пулемётчика. Орать матом, но нестройно. Поняли?

— Поняли... — неуверенно отозвался строй.

Смоляков, стоявший сбоку, одобрительно хмыкнул.

Через час взвод получил боезапас. Восемьдесят патронов на трёхлинейку. Четыре диска к «Дегтярёву». Четыре гранаты Ф-1 на отделение. Баранов попросил ещё — ему дали две. И сказали, что «фрица и так завалим».

Потом — погрузка на подводы. Ехать предстояло вёрст двадцать до передовой. Лесом. Ночью.

В повозке, трясущейся по лесной дороге, Баранов сидел рядом со Смоляковым. Остальные спали, вжавшись друг в друга — в конце июля ночи на Калининском фронте были холодными.

— Слушай, лейтенант, — старшина понизил голос. — Ты откуда такие фокусы знаешь? Чистка насухо, матом орать... Это не в училище преподают.

— Сам додумался, — Баранов пожал плечами.

— Врёшь.

— Вру, — согласился Баранов. — Слышал от одного. Который под Москвой воевал. Доходило.

Смоляков помолчал. Потом спросил:

— А как ты насчёт Ржева? Правда, что там?

Баранов хотел сказать правду. Что Ржев — это не просто мясорубка. Это чудовищный, бессмысленный кошмар, где атаки идут волна за волной, где немцы сидят в укреплённых домах и бьют из каждого окна, где каждый метр земли полит кровью. Что операция «Зейдлиц» уже идёт — и наши дивизии попадают в котлы один за другим. Что Сталин приказал взять Ржев любой ценой — и «любая цена» уже исчисляется десятками тысяч трупов.

Он хотел сказать — но не сказал.

— Не знаю, — ответил он. — Сам увижу.

Смоляков понимающе кивнул. Не поверил — но кивнул.

В темноте леса ухала сова. Где-то далеко слева погромыхивала канонада — наша артиллерия обрабатывала передний край.

Баранов закрыл глаза и попытался представить карту. Он знал Ржевскую битву лучше любого из этих людей. Знал все этапы: Первую Ржевско-Сычёвскую операцию, которая захлебнулась в августе. Операцию «Марс», которую Жуков провалил в ноябре. Ржевско-Вяземскую операцию 43-го, когда немцы наконец ушли.

Он знал, что нужно делать. Где бить, где обходить, где сосредоточить резервы.