Alec Drake – Попаданец 1942. Я выжил в Ржевской мясорубке (страница 1)

Alec Drake

Попаданец 1942. Я выжил в Ржевской мясорубке

ПРОЛОГ. ТОТ, КТО ВЕРНУЛСЯ ДВАЖДЫ

1942 год, июль. Эшелон № 2374. Калининский фронт, 30-я армия.

Он очнулся от запаха.

Резкий, до тошноты знакомый запах махорочного дыма, смешанного с прелой шинелью, соляркой и чем-то сладковато-приторным — тем самым особым запахом, который бывает только в воинских эшелонах.

И грохот.

Грохот колёс, лязг сцепок, дребезжание не притёртых буферов. Всё тело вибрировало в такт движению состава.

— Очухался? — голос хриплый, как наждак по ржавому железу. — А я уж думал, коньки отбросил. Хлопнулся знатно.

Он попытался сесть. Голова разламывалась изнутри. Перед глазами плыли круги. Он потрогал затылок — пальцы наткнулись на грубую марлевую повязку, под которой чувствовалось что-то липкое.

— Где... — прошептал он. Голос был чужим. Гораздо более низким, чем он помнил.

— В теплушке, где ж ещё. — Сосед — небритый мужик лет тридцати пяти, в гимнастёрке с расстёгнутым воротом, на которой угадывались следы от погон (только что их не было? Нет, уже сняли). — Эшелон на запад идёт. Догоняем своих. Ты, лейтенант, из командирской вагончик шлёпнулся. Ступенька, видать, мокрая была. Ногу не отдавило — и то ладно.

Лейтенант.

Он опустил взгляд. Руки — чужие, с широкими ладонями, сбитыми костяшками. Гимнастёрка — командирская, но старая, стиранная. Сапоги — кирзовые, разношенные.

Он медленно, как во сне, поднёс руку к лицу. Обломанный ноготь на указательном. Шрам на тыльной стороне — старый, белесый.

Не его рука.

Не его тело.

Он выдохнул — и понял, что не паникует. Внутри была странная, почти клиническая пустота. Словно мозг сам включил защиту, чтобы не разорвало от осознания.

— Как меня зовут? — спросил он.

Мужик хмыкнул:

— Ты, лейтенант, видать, шибко башкой приложился. — Он кивнул в сторону. — Вон, в углу твой планшет валяется. Там всё написано.

Планшет. Кожаный, потёртый до блеска. Он потянулся за ним — тело слушалось плохо, словно костюм с чужого плеча. Пальцы дрожали, когда расстёгивал клапан.

Внутри — карта. Карандашный окурок. И удостоверение.

Лейтенант Алексей Николаевич Баранов. 1920 года рождения. Командир стрелкового взвода. Призван Бауманским РВК г. Москвы.

Он уставился на фотографию. С него смотрел молодой мужчина с жёстким взглядом и ранней сединой на висках. Чужое лицо. Чужое имя. Чужая жизнь.

— Баранов, — медленно проговорил он, пробуя имя на вкус. — Алексей... Баранов.

— Во, — мужик одобрительно кивнул. — Память потихоньку возвращается. Я — старшина Смоляков, Григорий Иванович. Взвод твой, если что. Назначали тебя к нам третьего дня. Воевать будем.

Воевать.

Слово ударило как пощёчина. И следом пришло оно — воспоминание. Не его, не этого тела. Его. Настоящее.

Он — Алексей Баранов? Нет. Он —... другое имя. Другая жизнь. Квартира в спальном районе. Планшет, на котором он листал карты. Книги по истории. Реконструкции, на которых он надевал форму РККА. И архивные документы. Километры архивных документов, которые он перелопатил, чтобы написать ту самую, так и недописанную книгу...

Он помнил всё.

Двадцать первый век. Смартфоны, интернет, кофейни, медицинская страховка, тихий ужас перед звонком начальника.

И — помнил 1941-й. Потому что он уже был здесь однажды.

Нет. Не здесь. Там. В 41-м. Под Москвой. Тогда он оказался в теле капитана, погиб под Истрой в декабре, когда немцев отбросили от столицы. Вспышка. Темнота. И снова — этот же мерзкий запах махорки, это же тело?

Нет. Другое. Капитана звали иначе. Тот был старше, опытнее.

Значит, он умирает — и возвращается. Снова в эту проклятую войну.

Но тогда он был в 41-м. А сейчас?

— Смоляков, — голос сел, пришлось прочистить горло. — Какое сегодня число?

Старшина глянул с подозрением:

— Двадцать пятое июля. Сорок второй. Ты точно головой стукнулся, лейтенант. Может, к фельдшеру?

Он не слушал.

Июль 1942. Калининский фронт. Эшелон на запад.

Значит, не Сталинград. Не Курская дуга. Не Берлин.

Это — Ржев.

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором развернулась карта. Ржевско-Вяземский выступ. Кошмарный, кровавый выступ, который два года сосал кровь из двух фронтов. Где в атаки гнали полками — и полки исчезали за три дня. Где земля была перепахана снарядами так, что не осталось ни одного нетронутого метра. Где немцы оборонялись с маниакальным упорством, а Красная армия штурмовала в лоб, потому что «иначе никак».

Он знал цифры. Те цифры, которые потом назовут «спорными». 400 тысяч. 600 тысяч. Миллион. Потери с обеих сторон под Ржевом превысили Сталинградские. Но о Сталинграде снимут фильмы. А о Ржеве — почти ничего. Слишком страшно. Слишком бессмысленно.

— Лейтенант? — Смоляков насторожился. — Ты белый как мел. Воды принести?

Он открыл глаза.

— Григорий Иванович, — медленно спросил он. — Куда нас везут?

Старшина помолчал. Потом полез в карман галифе, достал кисет, начал сворачивать цигарку. Пальцы у него были толстые, грубые, но двигались удивительно ловко.

— Сказывали, под Ржев, — нехотя ответил он. — Говорят, там сейчас мясорубка. Немец в городе засел, выкурить его не могут. Наши лезут и лезут. — Он сунул цигарку в рот, чиркнул спичкой. — Слышал я, что оттуда никто не возвращается. Никто, лейтенант.

Он посмотрел на старшину. В глазах Смолякова не было страха. Была усталость. Такая глубокая, что страх уже не помещался.

— Вернутся, — тихо сказал он. — В 43-м. В марте. Немцы сами уйдут. Оставят город. Потому что держать его больше не смогут.

Смоляков вытащил цигарку изо рта.

— Ты это откуда знаешь? — спросил он очень спокойно.

Он понял, что сморозил глупость. Но проклятая память будущего уже захлестнула его. Он знал даты. Знания дивизии. Знания результаты операций. И он знал главное — то, что он, возможно, единственный на этом эшелоне, кто понимает, куда они едут.

В ад.

В ад, который называется Ржевская мясорубка.

— Оттуда, где был до этого, — соврал он. — Слышал от одного особиста. Пьяный был, разболтал.

Смоляков не поверил. Это читалось в его лице. Но старшина был тёртым мужиком — он только хмыкнул, затянулся и перевёл разговор:

— Ладно. Главное, чтобы ты, лейтенант, командир был толковый. А не как тот, прошлый. — Он сплюнул сквозь зубы. — У него первая же атака истерика случилась. Упал в грязь лицом и ревел. Хорошо, что осколком его. А то бы сам пришлось...

Он не договорил. И не нужно было.

Поезд замедлил ход. Снаружи донеслись крики: «Приготовиться к разгрузке! Командирам получить боезапас!»

Он встал. Ноги тряслись, но держали. Взял планшет, сунул удостоверение обратно. Надел пилотку — новую, с красной звездой.

— Смоляков, — сказал он. — Построй взвод. Проверь оружие. Патроны — беречь. Ни одного выстрела без команды.

— Есть, — старшина козырнул. И вдруг добавил: — Ты, это, лейтенант... Баранов. Держись. Может, и выживем.