Alec Drake – Попаданец 1941. Я украл планы вермахта (страница 3)

А потом — пометки.

Не казенные, не для отчета. Сделанные другим почерком — торопливым, почти нервным, красным карандашом на полях. Будто Гудериан записывал мысли, которые нельзя было доверить даже адъютанту.

Страница 14 июля (завтрашнее число, я проверил по часам — у одного из бойцов оказались трофейные, немецкие, еще живые).

«Смоленск будет наш через неделю. Но Ставка русских не паникует. Это тревожно. Где их резервы? Поезда идут с Урала — я видел разведку. Если они успеют перегруппироваться, операция «Тайфун» захлебнется в грязи. Нужно бить не на Москву, а на Киев. Фюрер прав. Гальдер не прав.»

Я замер.

«Тайфун» — операция по захвату Москвы. В реальной истории она начнется только в сентябре. Но здесь, в дневнике, она уже расписана. Помесячно. С датами.

Дальше — схема. Нарисованная от руки, но с фанатичной точностью. Двойная дуга вокруг Вязьмы и Брянска. Стрелки танковых клиньев, смыкающиеся к востоку от города. Дата: «15 октября — окружение. 20 октября — взятие».

Я знал эту операцию. Я читал о ней в книгах. Но видеть ее из первых рук, за месяц до того, как она должна была случиться — это было как заглянуть в сценарий апокалипсиса.

Я пролистал дальше.

«Киевский котел». Эти два слова были обведены жирной чертой. Даты: август — сентябрь. Цифры окруженных советских армий: 5-я, 21-я, 26-я, 37-я. Тысячи. Сотни тысяч.

И пометка на полях, сделанная уже другим цветом — зеленым:

«Wenn wir Kiew nehmen, ist der Weg nach Moskau frei. Aber die Zeit arbeitet gegen uns. Der Winter wird früh sein.»

(«Если мы возьмем Киев, путь на Москву свободен. Но время работает против нас. Зима будет ранней».)

Откуда он знал про зиму? В июле 1941 года вермахт был уверен в блицкриге. Никто не думал о декабрьских морозах. А Гудериан — думал. И записывал.

Или это не Гудериан?

Я перевернул страницу и увидел карту.

Не типографскую — рукописную. Пергамент, тушь, линейка и циркуль. Масштаб: от Бреста до Горького. На карте были нанесены линии фронта на каждую неделю — с июля по декабрь.

Синие стрелы — немецкие. Красные — советские.

В реальной истории красные стрелы начинали толстеть только под Москвой, в декабре. На этой карте они были толстыми уже в августе.

Кто-то переписывал историю прямо в дневнике. Или... или дневник был написан после войны, но каким-то образом попал в 1941-й?

Мысль была безумной. Но не более безумной, чем мое собственное присутствие здесь.

Я открыл последнюю страницу с записями. И там, в самом низу, мелким, почти нечитаемым почерком:

«Vorsicht. Einer von uns ist nicht, wer er zu sein scheint. Er spricht Russisch ohne Akzent, но знает наши коды. Я подозреваю шпиона. Но проверить не успел — его перевели в штаб фон Бока. Если это русский...»

Фраза обрывалась. Дальше шли какие-то цифры. Шифр? Код? Или координаты?

А на последней странице, вместо подписи — отпечаток пальца. В крови. Не старой, бурой — свежей, еще липкой.

Гудериан не терял свои дневники. Их у него крали. Или... или тот, кто вел этот дневник, не собирался отдавать его хозяину.

— Лейтенант, — голос Громова вырвал меня из транса. — Ты там живой? У нас проблема.

Я захлопнул дневник. Сунул его обратно в сумку. Спрятал сумку в вещмешок, поверх — скатку шинели.

— Какая проблема? — спросил я, поднимаясь. Ноги затекли — я просидел на корточках не меньше часа.

— Разведка вернулась, — сержант кивнул в сторону леса. — Немцы прочесывают дорогу. Ищут ту колонну. Или того, кто ее разбил. А у нас раненые — быстро не уйдем.

— Сколько у них людей?

— Взвод. Может, рота. С собаками.

Собаками. Значит, ищут целенаправленно. Не просто патруль — охотники.

Я посмотрел на вещмешок, где лежал дневник.

— Они ищут не нас, — сказал я тихо. — Они ищут это.

Громов проследил за моим взглядом. И, кажется, понял все без лишних слов.

— Тогда, — сказал он, поправляя ремень пулеметных дисков, — нам нужно очень быстро придумать, как стать невидимками. Потому что против собак у нас только ноги и лес.

— И знание, — добавил я.

— Чего?

— Знание того, куда они пойдут. И чего боятся.

Я достал из кармана карту — ту самую, из дневника, с нанесенными стрелами будущих ударов. Там, где немцы должны были появиться завтра — мы пойдем сегодня. Там, где у них засады — у нас будут обходы.

— Сержант, — сказал я. — Забудь про Вязьму. Мы идем на восток. Не к своим — от них.

— Ты предлагаешь углубляться в тыл к немцам? — Громов не повысил голос — только прищурился.

— Я предлагаю остаться в живых, — ответил я. — Дневник стоит дороже, чем моя жизнь. И твоя. И всех нас. Ты понял?

Громов молчал долго. Минуту. Две. Потом выдохнул сквозь зубы:

— Понял, товарищ лейтенант. Только скажи одно: ты точно человек?

Я усмехнулся. Горько, одними губами.

— Точно. Но не из этого времени.

Он не удивился. Только кивнул, как будто ждал этого ответа.

— А я думал, — сказал он. — Дневник этот... Ты с ним как с живым говорил. Не читал — общался.

— Может быть, — сказал я. — Может быть, он и правда живой.

Мы двинулись в лес. За нами, в километре, заливались овчарки.

А в моем вещмешке лежала бомба замедленного действия. На перламутровой обложке.

Глава 4. Особый отдел не дремлет

До своих мы добрались на четвертые сутки.

Четыре дня лесами, болотами, ночными переходами. Четыре дня уходить от немецких патрулей, которые прочесывали каждый квадратный километр. Двое раненых — один умер по дороге, от гангрены. Пулеметчика Дягилева зацепило осколком в плечо, но он шел сам, стиснув зубы.

К Вязьме вышли не с запада, а с севера — там, где линия фронта еще держалась. Первый же патруль НКВД остановил нас на окраине деревни Михалково.

— Стоять! — В голосе — сталь. Три автомата направлены на нас. — Кто такие? Документы!

Громов шагнул вперед, подняв руки:

— Остатки 144-й стрелковой. Командир взвода — лейтенант Белов. Отходим из-под Смоленска.

Лейтенант из патруля — молодой, с бледным лицом и горящими глазами — взял мои документы. Листал долго, поднося к самой коптилке самодельного фонаря.

— Почему не вышли к своим раньше?

— Немцы перерезали дороги, — сказал я. — Пробивались лесами.

— Оружие сдать. Вас отведут в штаб. Особый отдел.

Особый отдел. Три слова, от которых у любого бойца РККА подкашивались колени. Я знал, что это такое — по фильмам, по книгам. Но одно дело знать, другое — стоять перед человеком в синей фуражке, который имеет право расстрелять тебя на месте за «потерю бдительности».