Alec Drake – Попаданец 1941. Я украл планы вермахта (страница 2)

— А если у них карты? Приказы? — Я сам не понял, откуда взялась эта мысль. Адреналин делал свое дело: страх отступил, уступив место холодному расчету. — Язык нам нужен.

Громов посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом медленно кивнул.

— Ты командир. Но если мы сдохнем — я тебе в аду это припомню.

Он сказал «в аду», а не «на том свете». Сержант не верил в рай.

Организовать засаду из восьми человек — дело пяти минут. Проселочная дорога шла через овраг: с одной стороны — невысокий глинистый склон, с другой — редкие кусты. Пулемет мы поставили наверху, на склоне — Дягилев, угрюмый сибиряк, который за всю дорогу не сказал ни слова, уложил свой «дегтярь» на бруствер из дерна.

Остальные залегли по краям. Я — в центре, за поваленной березой. В руках — винтовка. Патронов — пять в магазине и двадцать в подсумке. У кого-то меньше.

— Стрелять только по моей команде, — сказал я. — И цельтесь в водителей. Если поймут, что засада — передавят.

Сержант усмехнулся:

— А ты, лейтенант, бывалый, видать.

Я промолчал.

Колонна приближалась. Теперь я различал силуэты: головной «мерседес» — открытый штабной, с брезентовым верхом. За ним два грузовика «Опель-Блиц» с тентом. В кузовах — солдаты. Человек по двадцать в каждом.

Восемь против сорока. Идиот.

Но отступающие колонны — это стадо, а не армия. Они думают только о том, чтобы уйти. Они не ждут удара с тыла — только спереди, от наших.

«Мерседес» прополз мимо. В свете фар я увидел лицо офицера на пассажирском сиденье — бледное, с моноклем на черной ленте. На мундире — погоны с двумя звездами. Генерал-майор? Или выше? Я не разбирался в немецких званиях.

— Огонь! — крикнул я. И сам нажал на спуск.

Винтовка лягнула плечо — больно, неожиданно. Пуля ушла в молоко, но Дягилев из пулемета положил водителя «мерседеса» аккуратно, с первого раза. Машина вильнула, врезалась в кювет и замерла. Грузовики затормозили — и попали под плотный огонь.

Я не помню деталей боя. Помню грохот, мат, крики на двух языках. Помню, как немецкий унтер-офицер выскочил из кабины с автоматом и побежал прямо на меня, и как я выстрелил в него, уже не целясь — от животного страха. Попал в грудь. Он упал и больше не встал.

Через три минуты все кончилось. Четырнадцать немцев убиты, остальные разбежались по лесу. Мои потери — двое раненых, ни одного убитого.

— Быстро обыскать машины! — скомандовал Громов, переходя на «ты» — война стирала субординацию быстрее уставов. — Патроны, оружие, документы. Через пять минут уходим.

Я подошел к «мерседесу». Дверца со стороны водителя была выбита пулями. На заднем сиденье — кожаный портфель, дорогой, с бронзовыми застежками. Я вытащил его. Тяжелый.

Открыл.

Внутри — карты. Немецкие, с цветными линиями наступления. Толстая пачка бумаг, перевязанных шелковой ленточкой. И — полевая сумка из черной кожи, с вензелем из дубовых листьев.

Я расстегнул сумку. В ней — личный дневник. Тонкая тетрадь в сафьяновом переплете, на обложке — золотом вытиснено: «H. Guderian. Diensttagebuch. 1941».

Сердце пропустило удар.

Гудериан.

Генерал-полковник Гейнц Гудериан — командир 2-й танковой группы. Тот самый, кто ломился на Москву через Смоленск. Отец блицкрига. Автор «Ахтунг — Панцер!».

И его личный дневник — у меня в руках, в кювете под Смоленском, в июле 1941 года.

Я открыл тетрадь на первой странице. Калиграфический почерк, тушь, даты: «22. Juni 1941. Der Beginn des Feldzugs — ausgezeichnet. Unsere Panzer sind in Brest...»

Дальше шли записи о каждом дне. Координаты. Приказы. Размышления о советских войсках. И — карандашные пометки на полях, которые явно не предназначались для посторонних глаз.

«Moskau muss vor dem Winter fallen. Der Führer zögert. Das ist ein Fehler. »

(«Москва должна пасть до зимы. Фюрер медлит. Это ошибка».)

Я пролистал дальше. Страницы, посвященные концу июля — августу: «Котел под Смоленском. Окружение 16-й и 20-й армий. Ключевая задача — не дать им отойти к Вязьме...»

Там были даты. Карты. Схемы ударов. Там было будущее, которое еще не наступило, но уже было записано в этом проклятом дневнике.

— Лейтенант! — Громов заглянул в машину. — Ты чего застыл? Уходим, немцы подтянут резервы!

Я поднял на него глаза. И впервые за все время — не притворяясь, не играя роль — сказал совершенно искренне:

— Сержант, ты не представляешь, что у меня в руках.

Громов посмотрел на дневник. На вензель. На золотые буквы имени, которое гремело по всем сводкам Совинформбюро как имя главного врага.

— Гудериан? — голос сержанта сел. — Это его? Откуда?

— Язык, — усмехнулся я. — Говорил же тебе — нужен язык.

— Ты офигел, лейтенант? — Громов перекрестился. Сбито, неловко, по-мужицки. — Это ж... Это ж Сталину лично везти надо.

— Вот именно, — сказал я. — Поэтому теперь у нас не восемь человек. У нас — груз государственной важности.

Я спрятал дневник в планшет. Сверху прикрыл немецкими картами. Потом поднял взгляд на сержанта.

— Ты помнишь, как мы сюда шли?

— Помню.

— Сможешь найти дорогу к Вязьме не по главной трассе?

Громов кивнул. Но в его глазах было что-то новое. Не уважение — нет, на уважение надо заслужить. Скорее, интерес.

— Командир, — спросил он тихо, чтобы не слышали остальные. — А ты сам-то откуда такой взялся? Не похож ты на лейтенанта с училищным образованием.

— Время подскажет, сержант, — ответил я. — Время подскажет.

Мы вышли из машины и пошли к своим. Я нес планшет, как бомбу — потому что, в сущности, так оно и было. Информационная бомба, способная разорвать ход войны.

Или убить меня, если я ошибусь.

На востоке серело небо. Начинался новый день — день, которого еще не было в учебниках истории.

Потому что учебники я собирался переписать.

Глава 3. Дневник на перламутре

Остановились на рассвете в березовой роще. Громов выставил охранение, разрешил закурить. Я отошел в сторону, за поваленный ствол, и впервые получил возможность рассмотреть трофей спокойно.

Руки дрожали. Не от страха — от осознания.

Полевая сумка оказалась сделана из черной яловой кожи, с серебряным замком в виде волчьей головы — личный герб Гудериана, услужливо подсказала память Белова. Но главное было внутри.

Я достал дневник.

Обложка — не кожа, не картон. Перламутр. Тонкие пластины цвета утреннего неба, инкрустированные серебром. На лицевой стороне — вензель из дубовых листьев и свастика, но не броская, не пропагандистская, а какая-то личная, почти дворянская. Словно владелец стеснялся символики нового рейха и прятал ее за старым прусским шиком.

«Diensttagebuch» — «Служебный дневник». 1941.

Я открыл.

Первая страница — пожелтевшая, но плотная бумага с водяными знаками. Датировано: «20 июня 1941 года, Танковая группа «Центр».

Два дня до войны.

«Der Führer hat entschieden. Der Angriff beginnt am 22. um 3:15. Das Ziel: Moskau innerhalb von 8 Wochen. Die Russen werden zusammenbrechen. »

(«Фюрер принял решение. Наступление начинается 22-го в 3:15. Цель: Москва за 8 недель. Русские развалятся».)

Я перелистнул несколько страниц. Записи за 23 июня — Брест, наш прорыв. За 27 июня — Минск взят, котлы закрыты. Сухой, выверенный язык штабиста. Цифры. Координаты. Потери.