Alec Drake – Попаданец 1941. Я украл планы вермахта (страница 4)

Мы сдали винтовки. Громов — пулемет. У меня забрали планшет.

И вещмешок.

— Там вещи личные, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Трофеи.

— Разберутся, — отрезал лейтенант.

Потом был долгий переход в неизвестность. Нас привели в здание сельской школы — штаб армии. В подвал. Каменные стены, запах сырости, одна лампочка под потолком.

И стол.

С другой стороны стола — двое. Майор, лет сорока, с умными, тяжелыми глазами. И капитан — стенографистка, с химическим карандашом за ухом.

Майор представился:

— Старший оперуполномоченный особого отдела НКВД 24-й армии. Громов Вячеслав Сергеевич.

Однофамилец моего сержанта. Сержант остался наверху, в караульном помещении. Нас разлучили сразу.

— Садитесь, лейтенант Белов. — Майор указал на табурет. — Или мне называть вас как-то иначе?

Я сел. Взгляд — прямо в глаза. Первое правило допроса: не отводить взгляд. Второе: не врать там, где можно сказать правду. Третье: никогда не говорить всей правды.

— Лейтенант Белов, Александр Иванович. 1920 года рождения. Призван в 1939-м.

— Знаю, — майор перебил. — Я уже запросил ваше личное дело. Через сутки оно будет здесь. А пока — расскажите, как вы оказались в окружении и почему вышли не на юг, как все, а на север, к Вязьме.

Я рассказал. О бое у Каспли. О контузии. О том, как очнулся и повел остатки взвода. О стычке с колонной. О трофеях.

Когда я дошел до дневника, майор подался вперед.

— Что за дневник?

— Личный дневник генерал-полковника Гудериана. С планами операций.

Тишина. Стенографистка перестала писать. Майор смотрел на меня так, будто я признался в шпионаже.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил он, — что в вашем вещмешке лежит документ, который в одиночку стоит целой дивизии? И вы носили его по лесам четверо суток, вместо того чтобы сдать первому же политработнику?

— Я сдаю его вам, — сказал я. — Сейчас.

— Уже сдали. — Майор кивнул в сторону двери. — Ваш вещмешок у экспертов. Через час я буду знать, что там на самом деле. Но пока — я слушаю вас.

Он замолчал. Ждал.

Я понял, что паузу надо заполнять. Иначе — он заполнит ее сам, и не словами.

— Товарищ майор, — начал я осторожно. — То, что я скажу дальше, прозвучит безумно. Но вы мне поверите, потому что через три дня это подтвердится.

— Смелое заявление.

— 2 августа, — сказал я, глядя ему в глаза. — Немцы начнут операцию по окружению наших армий под Уманью. 6-я и 12-я армии. Юго-Западный фронт. Если ничего не предпринять — они попадут в котел. Сотни тысяч пленных.

Майор не моргнул. Но стенографистка подняла голову.

— Откуда вам это известно? — тихо спросил майор.

— Из дневника, — сказал я. — И не только это. Я знаю про «Тайфун». Про Киевский котел. Про даты. Про то, что Гудериан считает ошибкой фюрера. И про то, что Ставка...

— Стоп. — Майор поднял руку. — Ставку не трогайте.

Он встал, прошелся по подвалу. Шаги гулко отдавались от стен.

— Лейтенант Белов, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы понимаете, как выглядите сейчас? Человек, который выходит из окружения с ценнейшим трофеем. Знает будущее. Называет даты и цифры, которых нет ни в одном приказе. Как это называется, знаете?

— Знаю, — сказал я. — Провокация. Немцы могли подбросить дневник, чтобы дезинформировать командование. Или я — двойник, завербованный абвером.

Майор обернулся. В его глазах — впервые за весь разговор — мелькнуло нечто похожее на уважение.

— Вы умный человек, — сказал он. — Или очень хорошо подготовленный. Поэтому я дам вам шанс. Завтра утром вы дадите письменные показания. Подробно. С датами, фамилиями, схемами. Послезавтра мы проверим первую информацию.

— Уманский котел, — кивнул я. — 2 августа.

— Если 2 августа ваши слова подтвердятся, — майор говорил медленно, взвешивая каждое слово, — мы продолжим разговор. Если нет...

Он не договорил. Не нужно было.

— Меня расстреляют, — закончил я за него.

— Как шпиона, — поправил майор. — Или как сумасшедшего. Разницы нет — пуля одна.

Он вышел. Стенографистка собрала бумаги и ушла следом. Я остался один.

В подвале было холодно. Я сидел на табурете и смотрел на голую лампочку, которая мерцала, как пульс умирающего.

2 августа. Через четыре дня.

Я был уверен в том, что прочитал в дневнике. Но уверенность и истина — разные вещи. Вдруг дневник — фальшивка? Вдруг меня разыгрывают? Вдруг я сам ошибся, перепутал даты, операции, названия?

Сквозь стену доносились приглушенные голоса. Майор кому-то докладывал. По голосу — недоволен. Не верит. И правильно делает. На его месте я бы тоже не поверил.

Дверь открылась. Вошел солдат с котелком и куском хлеба.

— Ешь, лейтенант. Завтра тяжелый день.

Я взял котелок. Щи, жидкие, с капустой. Хлеб — пайка, черный, с мякиной.

Я ел и думал. Не о том, выживу ли. А о том, что если я прав — если дневник настоящий — то у меня есть шанс не просто выжить. Шанс изменить всё.

Но для этого нужно, чтобы мне поверили.

А чтобы поверили — нужно доказательство. Не слова. Факты.

2 августа. Уманский котел.

Я доел щи, поставил котелок на пол и лег на нары. Спать не хотелось — мысль билась, как птица в клетке.

Если котел случится — меня не расстреляют. Если нет — мне уже будет все равно.

Лампочка погасла. Я остался в темноте.

И в темноте этой, за стенкой, скрипнула дверь, и чьи-то шаги замерли у моих нар.

— Спи, лейтенант, — сказал голос. Громова? Сержанта? — Спи. Завтра война продолжится. С тобой или без тебя.

Я закрыл глаза.

И провалился в сон без сновидений.

Глава 5. Свои чужие

Утро началось с обыска.

Не формального — показательного. Меня вывели во двор, заставили раздеться до исподнего и стоять под автоматом, пока двое красноармейцев перетряхивали каждую складку обмундирования. Даже сапоги прощупали — не спрятал ли чего в голенищах.

— Одевайтесь, — бросил конвоир.

Я оделся. Руки не дрожали — странное спокойствие пришло после бессонной ночи. Хуже уже не будет. Либо пуля в затылок, либо — работа.