Alec Drake – Попаданец 1941. Я украл планы вермахта (страница 1)
Alec Drake
Попаданец 1941. Я украл планы вермахта
Глава 1. Чужой среди своих
Сознание возвращалось не толчками — ударом.
Как будто кто-то воткнул ржавый штык в затылок и провернул. Я открыл глаза и захлебнулся. Воздух пах гарью, прелой землей и чем-то сладковато-приторным — тем особым запахом, который бывает только там, где мясо смешалось с глиной.
Там, где недавно была жизнь.
— Вставай, лейтенант! — Голос хриплый, надорванный. Чья-то рука грубо трясет за плечо. — Твою мать, контузило совсем? Подъем!
Я сел. Мир качнулся и распался на осколки: черное небо, красные отсветы пожара, силуэты людей в странной одежде. Гимнастерки. Пилотки. Винтовки.
Винтовки?
— Где я? — мой голос прозвучал чужим. Более низким, чем я помнил. Горло саднило, будто я надышался едкого дыма.
Мужик, трясший меня за плечо, оказался сержантом с нашивками на рукавах. Лет тридцати, скуластое лицо в копоти, глаза бешеные — такие бывают у людей, которые только что видели смерть и не хотят видеть ее снова.
— Ты в аду, лейтенант, — бросил он. — Немцы за лесом. Собирай остатки взвода, если голова еще варит.
Он отвернулся и заорал куда-то в темноту:
— Второе отделение, ко мне! Живо!
Я смотрел на свои руки. Чужие руки. Широкие ладони, мозоли на пальцах, свежий порез на тыльной стороне. Обручального кольца нет. Часов нет. На левом запястье — старая татуировка, выцветшая синяя надпись: «За Родину».
У меня никогда не было татуировок.
Голову прострелило новой волной боли. Воспоминания — не мои, чужие, как эти руки — хлынули потоком. Александр Белов. Двадцать три года. Лейтенант. Командир стрелкового взвода 144-й стрелковой дивизии. Вчера, нет, сегодня утром — бой у деревни Каспля. Отступление. Артиллерийский налет. Взрыв рядом — и темнота.
Я — не Белов.
Я — это... Я замер. А вот это было страшно. Потому что следующая мысль провалилась в пустоту.
Я помнил квартиры с пластиковыми окнами. Помнил экран телефона. Помнил, как листал ленту новостей и видел дату: 15 июля 2024 года. А потом — ничего. Ни вспышки, ни удара тока, ни портала с радугой. Просто — разрыв сознания, как монтажная склейка в дешевом фильме.
— Лейтенант! — сержант вернулся. Теперь я разглядел его лицо внимательнее: левая щека рассечена осколком, кровь запеклась черной коркой. — Ты как, живой? Мне приказ: вывести остатки роты к Вязьме. А ты старший по званию.
— К Вязьме? — тупо переспросил я.
— А куда, блядь, еще? В Берлин пешком? — Сержант сплюнул. — Готовность через пять минут. У тебя восемь человек, включая меня. И один ручной пулемет.
Он ушел, оставив меня сидеть на сырой земле. Я перевел взгляд на свои сапоги. Кирзовые, стоптанные, в грязи. На гимнастерке — чужой крови, не моей. Медаль «За отвагу» на груди. И планшет через плечо — потрепанный, коричневый, с застежкой-«молнией».
В планшете — карта. Карандаш. И листок с моим, Белова, почерком: «Приказ №...»
Я закрыл глаза.
Правила выживания. Первое — не паниковать. Второе — не выделяться. Третье — собрать информацию.
Я открыл глаза и заставил себя подняться. Ноги слушались плохо, но держали. Голова гудела, но мысли прояснялись — та странная, холодная ясность, которая приходит, когда страх переваливает через пик и превращается в лед.
1941 год.
Июль.
Смоленское направление.
Меня вырвало. Без звука, согнувшись пополам, в пожухлую траву. Хорошо, что темно — никто не увидел.
— Товарищ лейтенант, — ко мне подошел молодой парнишка, почти мальчик, с винтовкой наперевес. Глаза круглые, как у испуганного птенца. — А правда, что мы отступаем? А куда? А Сталин знает?
Вопросы сыпались, как горох. Я посмотрел на него. Лет семнадцать-восемнадцать. Гимнастерка велика. Сапоги чужие. И такая отчаянная, детская вера в то, что «старший лейтенант» знает ответы.
— Знает, — сказал я ровным голосом. Сам не знаю, зачем соврал. — Все знает. Выполняй приказ.
Парнишка вытянулся, приложил руку к пилотке и убежал куда-то во тьму.
А я остался стоять и смотреть на горизонт, где полыхало зарево. Там, в той стороне, был Смоленск. Там немцы. Там ад.
И где-то там, я знал это с болезненной уверенностью, лежала та самая развилка — где моя новая жизнь либо оборвется через неделю, либо... либо что?
Либо я изменю всё.
В планшете, в самом дальнем кармашке, пальцы нащупали что-то твердое, обернутое в клеенку. Я вытащил. Маленькая книжица в черном переплете. Чужой язык. Немецкий.
Я открыл наугад и увидел карту. На карте — стрелки, даты, названия. Даты, которых еще не было. Названия, которые ничего не говорили лейтенанту Белову.
Но говорили мне.
Я захлопнул книжицу и сунул обратно. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышат немцы за лесом.
Правило четвертое: никому не показывать.
Ко мне снова подошел сержант. Теперь я знал, что его зовут Громов — чужая память услужливо подсказала фамилию.
— Командир, двинулись. С рассветом нас тут накроют.
Я кивнул. Выпрямился. Поправил ремень.
— Веди, сержант. Я сзади.
Он удивленно поднял бровь, но промолчал. Правильно: командиру положено быть там, откуда лучше видно поле боя. Даже если поле боя — это чертово месиво из грязи, крови и чужой войны.
Мы пошли. Шестеро солдат, один пулеметчик и я — человек из будущего, который не должен был здесь оказаться.
Я шел последним и все время оглядывался.
Мне казалось, что из того самого леса, где полыхали немецкие «Тигры», за мной следят. Не глазами солдат. Чем-то иным. Самим временем, которое я собирался сломать.
Над головой, разрывая ночь, прошел «мессер». Не сбросил ни одной бомбы — пронесся просто так, разведчик.
А я вдруг понял, что забыл, как звали того парнишку с круглыми глазами.
Правило пятое: не запоминать имен. Они умирают первыми.
Но это правило я нарушил сразу. И очень скоро пожалею об этом.
Глава 2. Язык
Шли молча. Шесть часов до рассвета — шесть часов, чтобы оторваться от погони. Громов вел колонну проселочными дорогами, обходя сгоревшие деревни и воронки от авиабомб. Я плелся последним, механически переставляя ноги, и пытался собрать мозаику чужих воспоминаний.
Лейтенант Белов закончил пехотное училище в июне. Двадцать дней на фронте. Двадцать дней — и взвода больше нет. Остатки роты, которую мы должны были догнать, ушли к Вязьме еще вчера. Мы — те, кто отбивался в окружении, — теперь догоняли своих.
Своих.
Слово резануло. Какие они мне свои? Я даже автомат Калашникова в руках не держал в прошлой жизни — только в компьютерных играх. А тут — винтовка Мосина, тяжелая, с примкнутым штыком. Деревянное ложе пахнет маслом и потом.
— Сзади! — крикнул кто-то из головы колонны. Я обернулся.
В полукилометре, там, где дорога делала поворот, плясали огни. Фары. Две, четыре… Грузовики. С приглушенным светом, но в предрассветной мгле их было видно отлично.
— Немцы, — выдохнул сержант. — Отходят. Колонна.
— Сколько их? — спросил я. Голос прозвучал спокойнее, чем я чувствовал себя.
— Две машины. Может, три. — Громов прищурился. — Если тихо сидеть — проедут.