Alec Drake – Попаданец. 1941. Иду первым (страница 7)

— ТМ-35? — спросил Щербак.

— Похоже. Противопехотка. Немцы на нейтралке любят ставить такие. Чтобы наших разведчиков косить.

Левчук повернулся к нему.

— Твоя очередь, Безликий. Встаёшь. Берёшь щуп. Идёшь по борозде. До первых кустов. Шаг — полшага. Щуп — под сорок пять градусов. Нашёл мину — замри на месте. Позови меня. Не нашёл — иди дальше. Понял?

Он кивнул. Горло пересохло. Пальцы, сжимающие щуп, побелели.

— Подождите, — сказал Ковалёв. — А если он ошибётся? Сразу всей группой?

— Он не ошибётся, — спокойно ответил Левчук. — Иначе мы сегодня будем хоронить человека, у которого нет имени. А это, лейтенант, всегда тяжело. Даже для таких циников, как мы.

Он встал.

Ноги были ватными. Колени дрожали. Он шагнул на борозду — мягкую, податливую — и на мгновение показалось, что земля вот-вот провалится, утянет в себя, в чёрную пустоту, где ждут тысячи металлических коробок с заветными пружинами и капсюлями.

Щуп вошёл в землю легко. Песок, чернозём, мелкие камешки. Он водил им из стороны в сторону, как учил Левчук — плавно, не торопясь. Вслушивался в звук: металл о землю. Глухой. Однородный.

Шаг. Полшага. Остановка. Щуп влево. Щуп вправо.

Ничего.

Ещё шаг.

Пот градом катился по лицу. Он не вытирал — боялся убрать руку со щупа. Боялся, что в этот самый момент наконечник наткнётся на что-то твёрдое.

И наткнулся.

Звук изменился. Стал выше, тоньше. Металл о металл. Щуп звякнул, и этот звон прокатился по позвоночнику ледяной волной.

— Сто-о-ой, — протянул Левчук.

Он замер. Правая нога оторвана от земли. Левая — в полшага от следующей борозды. Щуп застыл на месте, кончик упирался во что-то твёрдое, круглое, безжалостное.

— Не дёргайся, — Левчук подполз медленно, как змея. — Замри. Дыши носом. Медленно.

Он дышал. Носом. Медленно. Воздух пах землёй, травой и собственным потом. Потом — солёный, едкий.

Левчук осторожно раздвинул траву руками. Показался бугорок — чуть присыпанный, чуть заметный.

— Твою мать, — выдохнул старший сержант. — ТМ-35. Свеженькая. Немцы ночью ставили. Ещё и присыпать толком не успели.

Он смотрел на мину. Круглая, зелёная, с усиками нажимной крышки. Лежит в земле, как яйцо в гнезде. Тёплое. Живое.

— Что делать? — спросил он. Голос прозвучал чужим — тонким, почти детским.

— А ты как думал? — Левчук достал сапёрную лопатку. — Снимать будем. Ты будешь снимать. Я — страховать.

— Я?

— А кто, если не ты? — старший сержант посмотрел на него. И в его глазах не было издёвки. Была только правда. — Ты первый. Ты нашёл. Твоя мина. Твоя смерть. Или твоя жизнь. Выбирай.

Он опустился на колени. Пальцы дрожали.

— Сначала — грунт, — Левчук говорил тихо, спокойно, как учитель в школе. — Откопать аккуратно, с боков. Не спереди, не сзади, только с боков. Увидишь взрыватель — не дыши. Не шевелись.

Он копал. Лопатка скрежетала по песку, каждый звук казался взрывом. Земля — мягкая, жирная — легко отходила. Мина открывалась медленно, как зверь, который просыпается нехотя.

— Стоп, — Щербак возник рядом. Откуда? Не заметил, как подполз.

Он замер. Лопатка застыла в воздухе.

— Щупом проверь, нет ли растяжки, — сказал Щербак. — ТМ-35 иногда ставят на растяжку. Дёрнешь — рванёт.

Щуп — снова в землю. Медленно, боязно. Вокруг мины. Ничего. Пусто.

— Чисто, — выдохнул он.

— Тогда дальше, — Левчук подвинулся ближе. — Теперь — взрыватель. Видишь его?

Он увидел. Маленький цилиндрик, вкрученный в крышку. Чуть выступает над поверхностью. Предохранительная чека на месте, но…

— Чека — это не гарантия, — сказал Левчук, будто прочитал его мысли. — Немцы любят ставить «сюрпризы». Чека есть, а взрыватель — химический. Начнёшь выкручивать — кислота разъест мембрану. Бах. И нет тебя.

— Как проверить? — спросил он. Губы пересохли, слова выходили с хрипом.

— Никак, — ответил Левчук. — Только верить. Или не верить. И выбирать.

Он посмотрел на мину. Круглая, зелёная, с маленьким цилиндриком на макушке. Ласковая. Уютная. Смертельная.

Руки не слушались. Он заставил их слушаться — взял взрыватель двумя пальцами, как пинцетом. Прикосновение к металлу — холодное, липкое. Чуть-чуть. Оборот.

Ничего.

Ещё.

Взрыватель поддавался тяжело — намертво прикипел к гнезду. Ржавчина? Или специально?

— Не спеши, — Щербак выдохнул ему в затылок.

Ещё пол-оборота.

Взрыватель вышел внезапно — плюнул маслянистой жидкостью, и он замер, ожидая взрыва. Тишина. Только сердце стучит в ушах — тук-тук-тук, как пулемётная очередь.

— Вынимай, — приказал Левчук.

Он вынул взрыватель. Осторожно, как спичку из спичечного коробка. Положил на траву.

Минус — одна смерть.

Мина обезврежена.

Он сидел на коленях в грязи и смотрел на круглую зелёную коробку, которая минуту назад могла разорвать его на части. И чувствовал только одно — тошноту.

Тошноту подкатывала к горлу. Желудок сжался, выворачивая остатки перловой каши. Он отвернулся, его вырвало — прямо в траву, на свежий чернозём, пахнущий смертью.

— Бывает, — сказал Щербак. — Первый раз. У всех так.

— У меня не так было, — буркнул Левчук. — У меня штаны были мокрые.

Он поднял голову. Посмотрел на старшего сержанта. Левчук смотрел серьёзно, без усмешки.

— Это пройдёт, — сказал Левчук. — Страх не пройдёт. А тошнота — пройдёт. Попьёшь воды — отпустит.

Кто-то протянул флягу. Громов. Майор стоял в трёх метрах, смотрел в бинокль на запад, а свободную руку закинул назад, держа флягу.

Он взял. Глотнул. Вода была тёплой, с привкусом железа.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил Громов, не оборачиваясь. — Ты живой. Это главное. Сегодня ты живой. А завтра…

— Знаю, — перебил он. — Завтра будет новая мина.

Громов опустил бинокль. Повернулся. Посмотрел на него — долго, изучающе.

— Ты не просто сапёр, — сказал майор. — Ты знаешь больше, чем говоришь. Но об этом мы поговорим позже. А сейчас — иди дальше. До первых кустов. Там ещё три мины. Может, четыре.