Alec Drake – Попаданец. 1941. Иду первым (страница 6)

Левчук поднял голову. Посмотрел на него совсем трезвыми, совершенно прозрачными глазами.

— Умный, — сказал он. — Это плохо. Умные сапёры живут меньше. Потому что понимают, куда идут. А дураки просто идут — и иногда возвращаются. Так что, Безликий… не умничай. Просто иди.

Он обезвредил мину. Впервые в жизни. Пальцы слушались — странно, будто проделывали это тысячу раз. Осторожно выкрутил взрыватель, разжал усики, вытащил капсюль-детонатор.

Когда всё кончилось, он сел на землю прямо у воронки. Дрожали руки, ноги, даже зубы.

— Первый раз? — спросил Щербак, подходя.

Он кивнул.

— Запомни этот страх, — сказал старый солдат. — Он твой лучший друг. Перестанешь бояться — умрёшь. Но не сразу. Сначала ошибёшься. И только потом умрёшь.

Левчук стоял в стороне, закуривая папиросу. Ковалёв отошёл к кустам — его вырвало. Громов смотрел в бинокль на запад, делая вид, что ничего не произошло.

— Слышь, Безликий, — Левчук пустил дым в небо. — Выпьешь со мной сегодня?

— За что?

— За то, что ты живой, — старший сержант усмехнулся. — Завтра можешь уже не пить. Потому что завтра — новая дорога. Новые мины. И никто не знает, какая из них — твоя.

Он подумал о том, что знает. Знал гораздо больше, чем говорил. Знал, что через месяц этой роты не будет. Что все эти лица — Левчук, Щербак, Шульга — исчезнут в мясорубке, которую не остановить. Знал — и ничего не мог сказать.

Потому что, если скажет — расстреляют.

Если промолчит — они умрут, как должны.

А если попытается спасти — умрут все, и он вместе с ними, но по-другому. Страшнее. И дольше.

— Наливай, — сказал он Левчуку. — Сегодня — можно. Сегодня я ещё живой.

Фляга перешла из рук в руки. Жидкость обожгла горло, но не согрела.

— Есть у сапёров одна молитва, — сказал вдруг Щербак. — Не наша, не советская. Солдатская. Краткая:

«Господи, сделай так, чтобы я ошибался подальше от своих. И поближе к себе».

— Не поможет, — буркнул Левчук. — Бог не слышит сапёров. Слишком шумно вокруг.

— А кто слышит? — спросил Шульга из темноты палатки.

— Земля, — ответил Левчук. — Она всегда слышит. Потому что мы рано или поздно становимся её частью. Безликий, — он повернулся к нему. — Ты сегодня сделал первый шаг. Не последний. Завтра — второй. А послезавтра — мина, на которой твоя интуиция кончится. И тогда ты поймёшь главное.

— Что?

Левчук допил остатки из фляги, вытер рот рукавом.

— Что сапёр ошибается один раз. Но иногда ошибка — это единственное, что он делает правильно во всей своей проклятой жизни.

Они спали вчетвером на плащ-палатках, прижавшись друг к другу спинами — тепло сохранять. Где-то рядом, в палатке Громова, светила коптилка. Майор не спал. Майор писал донесение в Москву. О странном красноармейце, который знает слишком много.

Он лежал и слушал, как стучит сердце. Своё. Чужое. Чьё-то третье — может быть, самой войны, которая пульсировала в земле, в воздухе, в каждом вздохе.

«Завтра, — подумал он. — Завтра я пойду первым. Туда, где взорвётся земля. И где, может быть, взорвусь я сам».

И закрыл глаза.

Утро было не за горами.

Утро было там, куда он ещё не дошёл. Но обязательно дойдёт.

Шаг. Ещё шаг. Ещё один.

Пока не ошибётся.

Глава 5. Металл в земле

Подъём был в четыре.

Не военное построение с криками «вставай!» — просто кто-то тронул за плечо, и он открыл глаза. Темнота. Холод. Пахло прелой листвой, махоркой и ещё чем-то кислым — перегаром, который Левчук выдыхал во сне.

— Одевайся, — голос Щербака был тихим, почти ласковым. — И не шуми. Завтрак через пять минут.

Он натянул гимнастёрку — ту самую, чужую, на три размера больше. Сапоги на босу ногу — портянки не высохли за ночь, мокрые, противные. В зубах противно скрипело. Голова была ватной: фляжка Левчука сделала своё дело, хотя он пил всего два глотка.

Полевая кухня дымила в осиннике. Каша — перловая, с комками, пахнущая дымком и чем-то несъедобным. Он взял миску, ложку, сел на бревно. Еда не лезла в горло, но он заставил себя проглотить три ложки. Неизвестно, когда будет следующий раз.

Левчук ел спокойно, с аппетитом. Щербак — молча, механически. Шульга не ел вовсе — сидел, уставившись в одну точку, и перебирал пальцами невидимые чётки.

— Сегодня идём на нейтралку, — сказал Левчук, не поднимая головы от миски. — Западнее КПП. Там вчера немцы гуляли. Поставили что-то.

— Откуда знаете? — спросил Ковалёв. Лейтенант сидел отдельно, хмурый, невыспавшийся. Бинт на груди сменили — теперь он был белым, накрахмаленным, как в госпитале.

— Разведка донесла, — Левчук усмехнулся. — Своими глазами видели. Тракторные следы. Не наши.

— Тракторные? — не понял он.

— Мины ставят, — ответил Щербак. — Немцы любят прицепной минный раскладчик. Трактором таскают. Борозды ровные, по полю. Потом присыпают. Быстро, сука, как картошку сажают.

Он представил. Поле, свежая пахота. И под каждым комком — смерть. Чёрная, круглая, с усиками взрывателя.

— Наша задача, — Левчук доел кашу, вытер ложку о галифе, — прощупать дорогу. От леса до высотки. Разминировать проход. На обратном пути пометить флажками, где чисто, где — заминировано. Вопросы?

— Сколько человек? — спросил Ковалёв.

— Мы четверо. Плюс ты, лейтенант. И Громов со своим автоматчиком.

— А… Безликий? — Ковалёв кивнул в его сторону.

— Безликий идёт первым, — Левчук посмотрел на него. Не спрашивая, не предлагая. Утверждая. — У него чутьё. Проверим на деле.

Щуп он держал в руках всю дорогу до нейтралки. Шли молча — километра два, лесом, в обход открытых полей. Громов шёл впереди, Ковалёв — замыкающим. Автоматчик — здоровенный детина с пулемётом Дегтярёва на плече — прикрывал правый фланг.

Лес кончился внезапно. Просто шаг — и деревья расступились, открывая поле. Огромное, бескрайнее, уходящее к горизонту, где темнела полоска леса и торчали трубы сгоревшей деревни.

Нейтралка.

Полоса земли, которая ничья. Которая не наша и не их. Которая дышит смертью и ждёт.

— Ложись, — скомандовал Левчук.

Он рухнул в траву. Высокую, мокрую от росы. Замер, вжимаясь в землю так, будто она могла защитить.

Справа, метрах в тридцати, разорвался снаряд — не рядом, но ощутимо. Земля вздрогнула.

— Артиллерия работает, — сказал Щербак, не поднимая головы. — Немцы. Прощупывают оборону. Не обращай внимания.

Не обращать внимания, когда земля ходит ходуном, а в воздухе звенит осколками? Легко сказать.

Они ползли метров двести. По-пластунски, локтями, подтягивая тело. Трава царапала лицо. Где-то рядом ухал миномёт. Где-то слева строчил пулемёт — наш или немец, не разобрать.

Левчук остановился. Поднял руку — кулак. Стоп.

— Здесь, — сказал он. — Первая борозда. Видишь?

Он присмотрелся. Среди травы — едва заметная полоса. Свежевскопанная земля. Ровная, будто плугом прошлись.

— Ширина колеи — полтора метра, — Левчук говорил тихо, почти шёпотом. — Шаг мин — четыре метра. Кто считал?