Alec Drake – Попаданец. 1941. Иду первым (страница 8)

Он поднялся. Ноги слушались плохо — подкашивались, как у жеребёнка. Щуп дрожал в руке.

— Левчук, — позвал он.

— Чего?

— А если бы я ошибся? Если бы взрыватель был с химией?

Левчук взял щуп из его рук, проверил наконечник.

— Тогда бы мы сейчас разбирали тебя по кусочкам. Я, Щербак, лейтенант и майор. Собирали бы в плащ-палатку, что осталось. — Он помолчал. — И хоронили бы в той воронке, из которой выкопали эту мину. Потому что у тебя нет имени. А безымянных хоронят там, где нашли. Или не хоронят вовсе.

Старший сержант вернул ему щуп.

— Иди, Безликий. Иди. И помни: каждый шаг может быть последним. Но это не значит, что шагать не надо. Надо. Потому что, если ты не пойдёшь, пойдёт кто-то другой. И ошибётся. И умрёт. А так — хотя бы свой маленький шанс на жизнь ты сам себе выбиваешь.

Он шагнул. Первый шаг после первой спасённой жизни.

Щуп вошёл в землю. Глухой звук. Камни. Песок.

Шаг. Полшага. Щуп влево. Щуп вправо.

Борозда уходила вперёд, к кустам, к горизонту, где дымился запад. И где ждали следующие мины. И следующие. И следующие.

Потому что война — это не героический салют.

Война — это тошнота. И влажные штаны. И дрожащие руки, которые сжимают щуп, потому что, если разжать — ты уже не жилец.

А потом — ещё один шаг. И ещё. И ещё.

Пока земля не примет тебя.

Пока не взорвётся та самая, последняя.

И тогда уже будет всё равно, как тебя зовут.

И тогда — только тогда — ты поймёшь, что значит фраза «сапёр ошибается один раз».

Потому что на второй ошибки просто не останется времени.

Глава 6. Дорога жизни наоборот

Они возвращались с нейтралки, когда небо с запада затянуло чернотой.

Не тучами — дымом. Густым, маслянистым, с проблесками пламени у горизонта. Земля гудела — не переставая, на одной низкой ноте, от которой закладывало уши и ныли пломбы в зубах.

— Началось, — сказал Щербак, глядя на запад. — Большое наступление.

Громов опустил бинокль. Лицо майора стало серым — не от усталости, от понимания.

— Не просто наступление, — поправил он. — Прорыв. Немцы пошли по всему фронту. Сводка из штаба: танковые клинья рассекают оборону. Армия откатывается.

— Откатывается? — Ковалёв схватился за наган. — Наши отступают?

— Наши, — Громов помолчал, — выполняют приказ. Стратегическое отступление.

Левчук сплюнул в сторону.

— Стратегическое, — повторил он с такой интонацией, что слово прозвучало как ругательство. — Куда отступаем-то? На восток?

— На восток, — подтвердил Громов. — Но есть один нюанс.

Майор развернул карту — потрёпанную, в пятнах, с карандашными пометками. Ткнул пальцем в точку.

— Мы здесь. Лесной массив. За нами — шоссе. Единственная дорога, по которой можно вывести технику и живую силу. Если немцы перережут её сегодня — две дивизии попадут в котёл.

— А они перережут? — спросил Ковалёв.

— Да, — ответил он.

Все головы повернулись к нему.

Он стоял в стороне, прислонившись к берёзе. Гимнастёрка промокла насквозь — то ли от росы, то ли от пота. Щуп прирос к ладони — он не мог разжать пальцы, даже когда минута опасности прошла.

— Откуда знаешь? — спросил Громов. Спокойно. Без угрозы. Будто спрашивал, который час.

— Там, — он кивнул на запад, — в восьми километрах, у деревни Заозерье, немцы оборудовали опорный пункт. Два взвода пехоты, три пулемёта, миномётная батарея. Дорога проходит через мост. Мост заминирован. Не нашими — ими.

— Мост, — повторил Левчук. — Какой мост?

— Через реку Чернявку. Деревянный, на сваях. Грузоподъёмность — тридцать тонн. Немцы поставили под него фугасы. Управление — из деревни, по проводам. Как только наши колонны пойдут — мост взлетит на воздух.

В лесу стало тихо. Даже птицы замолчали. Или их всех поубивало артобстрелом.

— Откуда, — медленно, с нажимом произнёс Громов, — ты знаешь про фугасы? И про провода? И про грузоподъёмность?

Он посмотрел майору в глаза. Страх куда-то ушёл — осталась только усталость. Бесконечная, как это поле, которое они только что прошли.

— Я знаю, — сказал он, — потому что видел этот мост. На фотографиях. В документах. Мне было семнадцать, когда я наткнулся на них в архиве. Я думал, что это просто история.

— Архив? — переспросил Ковалёв. — Какой архив?

— Не важно, — он помотал головой. — Важно другое. Если мы не успеем к мосту до вечера, наши колонны пойдут другой дорогой. А та дорога — через минное поле.

— Ещё одно поле? — устало спросил Щербак.

— Не поле, — поправил он. — Сюрприз.

Он сел на корточки, взял палку, начал чертить на земле.

— Немцы работают системно. Они оставляют не просто мины — они оставляют ловушки. Мины-растяжки в кустах на обочинах. Мины-сюрпризы под трупами. Снимешь шинель с убитого — под ней чека. Дёрнешь — рванёт.

— Под трупами? — Ковалёв побледнел.

— Это их почерк, — сказал Левчук, не удивившись. — Вермахт. Я в Финскую таких не видел. Финны мины ставили, но чтоб под трупами… Это новое.

— Самое страшное, — продолжал он, рисуя схему, — шрапнельные мины. Немцы ставят их в кюветах, вдоль дорог. Мина срабатывает не на нажим — на выдергивание. Цепляешь ногой проволоку — взрыв. Осколки — веером, на уровне пояса. Косит всех, кто идёт по обочине.

— Как их обходить? — спросил Громов.

— Только по дороге. По самой колее. И шагом. Шаг влево, шаг вправо — смерть.

— А если дорога заминирована? — спросил Ковалёв.

— Заминирована, — кивнул он. — Но не вся. Немцы минируют в шахматном порядке. Два метра чисто — один метр смерть. Если идти по прямой — шанс есть. Если паниковать и бежать — шанса нет.

Тишина.

Громов смотрел на чертёж на земле. Потом перевёл взгляд на него.

— Ты можешь провести группу?

— Могу. — Он не узнал свой голос — твёрдый, спокойный, как у человека, который уже всё решил. — Но вы должны мне верить. На сто процентов. Если кто-то отступит от маршрута — погибнут все.

Первым кивнул Щербак.

— Я с тобой, — сказал старый солдат. — С первого дня понял, что ты не простой. Не знаю кто, но не простой.

Левчук вздохнул. Достал флягу, отхлебнул, крякнул.