Alec Drake – Попаданец. 1941. Иду первым (страница 4)

— Подойди.

Шаг. Второй. Он поднялся по осыпающемуся склону кювета, оказался на уровне глаз Громова. Майор был ниже ростом, но смотрел сверху вниз — это умение не объясняется анатомией.

— Ты знаешь, где засада? — тихо спросил Громов.

— Знал.

— А сейчас?

— Сейчас — не знаю.

— Почему?

— Потому что немцы ушли. Или я ошибся.

Громов кивнул. Достал из кармана папиросу. Прикурил от зажигалки — стальной, с гравировкой.

— А что ещё ты знаешь? — спросил майор, выпуская дым в сторону леса. — Не про это место. Вообще.

Он замер.

Вопрос был — ловушка. Он это понял сразу. Если скажет правду — его пристрелят как сумасшедшего. Если соврёт — проверят, поймут, и пристрелят как диверсанта.

Но в голове вдруг прояснилось. Страх ушёл. Осталась только цифра. Дата. Факт.

— В Брестской крепости всё ещё дерутся, — сказал он негромко. — Хотя ставка считает, что пала в первый же день. В Минске немцы уже взяли город, но не взяли вокзал. Там наши. Ещё трое суток. А под Белостоком окружены три армии. Никто не знает. Будут знать через неделю — когда будет поздно.

Тишина.

Громов докурил папиросу, затушил о каблук сапога.

— Лейтенант, — позвал он. — Подойди.

Ковалёв выбрался из кювета. Стоял навытяжку, но наган держал наготове.

— Ты этого человека расстрелять хотел, — сказал Громов.

— Так точно. Диверсант.

— Дурак, — майор не повысил голоса. Сказал буднично, как о погоде. — Если бы он был диверсантом, он бы назвал фамилию, имя, звание. Ещё бы документы подделал. А этот даже имени своего не помнит. Думаешь, диверсантов так готовят?

Ковалёв замялся.

— Тогда кто он?

— Я не знаю, — Громов повернулся к нему. Посмотрел в глаза — пристально, изучающе. — Но я знаю то, что знаешь ты. Только я этот… список наизусть не выучил. А он — выучил. Зачем человеку, который не служил в Генштабе, знать, что в Брестской крепости ещё дерутся? Откуда?

Ответа не было.

— Возьми его, — сказал Громов лейтенанту. — Взводом командуй дальше. Но этот человек — при мне. Живой. Ясно?

— Ясно, — Ковалёв скривился, как от зубной боли. — Но…

— Никаких «но». Я ставлю вопрос иначе, чем ты. Для тебя он — диверсант. Для меня — источник информации. Понял?

— Понял.

Громов снова посмотрел на него. Теперь внимательнее — так рассматривают вещь на барахолке, прежде чем назвать цену.

— Ты, — сказал майор. — Имя своё всё равно не помнишь?

— Нет.

— Ладно. Будешь… «Безликий». Для документов. А пока — живи. Знания твои — это не спасение для страны, — Громов усмехнулся, краешком рта. — Но для тебя лично — почему бы и нет.

Он опустился в кювет, помог подняться раненому Щербаку. Старый солдат охнул — плечо висело плетью.

— Куда теперь, товарищ майор? — спросил Ковалёв.

— На восток, — Громов посмотрел туда, где над лесом поднимался дым. — Там особая зона. Понятия не имею, что там, но приказ — зачистить.

— От кого?

— От немцев. И от мин.

При этих словах Щербак поднял голову. Посмотрел на него — долгим, понимающим взглядом.

— Сапёры нужны? — спросил старый солдат.

— Нужны, — Громов кивнул. — Очень. Идёшь первым.

«Идёшь первым».

Эти слова он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Короткую. Очень короткую жизнь.

Потому что сапёр ошибается один раз.

А он уже ошибся. Тем, что появился на свет в этом аду.

За спиной снова заухали миномёты. И Громов, не оборачиваясь, шагнул вперёд — туда, где поле, лес и неизвестность. Он пошёл следом.

Первый.

Как всегда.

Как навсегда.

Глава 4. Сапёр ошибается один раз

Приказ он запомнил наизусть. Не потому, что был длинным — короткий, рубленый, как удар прикладом. Три строчки в полевой книжке майора Громова.

«Зачислить красноармейца Безликого (имя и фамилию не помнит) в инженерно-саперный взвод 7-й отдельной армии. Для особых поручений. От командира взвода и старшего группы не отлучать. Приказ подлежит немедленному исполнению».

Безликий.

Он прочитал эту фамилию — если можно назвать фамилией то, что написали карандашом на вырванном листе — и почувствовал, как внутри всё оборвалось. Раньше у него были имя, отчество, целая жизнь. Теперь — кличка, от которой пахло расстрельным списком.

— Не дуйся, — сказал Щербак. Старый солдат сидел на пеньке, перематывая левое плечо. Кость, слава богу, оказалась цела — осколок только содрал мясо, по касательной. — Безликий — это лучше, чем «не помнящий родства». Такого могли сразу к стенке.

— Могли, — согласился он.

— Но не поставили, — Щербак затянул узел зубами, поморщился. — Значит, нужен.

Лагерь, куда их привели, располагался в мелком осиннике, в трех километрах от шоссе. Три палатки, замаскированных ветками. Землянка для штаба. И запах — особый, горько-сладкий, который он не мог распознать, пока не увидел дымок над полевой кухней. Гречневая каша с тушенкой. Тысячи, миллионы порций. Смертников кормят хорошо — это аксиома.

Инженерно-саперная рота, как он выяснил, называлась «ротой» только на бумаге. По факту — сорок три человека. Три взвода. Командир роты — капитан Сомов, рыжий, веснушчатый, с лицом деревенского учителя и глазами человека, который перестал моргать при взрывах. Сомов встретил их коротко: пожал руку Громову, козырнул лейтенанту Ковалёву, на него даже не взглянул. Лишние люди в сапёрной роте не задерживались — их хоронили.

— Вас определили во второй взвод, — сказал Сомов, глядя в планшет. — Командир взвода — старший сержант Левчук. Найдёте его за второй палаткой. Если он, конечно, ещё на ногах.

— Что значит «если на ногах»? — спросил Ковалёв.

Сомов поднял глаза. Улыбнулся — одними губами.

— Увидите.

Они нашли Левчука за второй палаткой. Тот сидел на пустом ящике из-под снарядов, прислонившись спиной к березе, и методично, с какой-то убийственной сосредоточенностью наливал из фляги в жестяную кружку. Жидкость была мутная, цвета мутного янтаря.

— Старший сержант, — Ковалёв вытянулся. — Командир взвода Ковалёв. Прибыл с пополнением.