Alec Drake – Попаданец. 1941. Иду первым (страница 3)

Гул нарастал.

И когда стало ясно, что это — танки, и они идут оттуда, откуда не должны были идти, он понял самое страшное.

Он ошибся.

Будущее, которое он помнил, закончилось. Прямо здесь. Прямо сейчас. На этой пыльной дороге.

И начиналось новое.

— Ложись! — заорал Ковалёв. — В кювет! Все в кювет!

Небо взорвалось свинцом.

И первой же очередью убило мальчишку, который только что шептал ему на ухо.

Глава 3. Трибунал на коленке

Он не помнил, как оказался в кювете.

Тело сработало раньше головы — рефлекс, которого у него никогда не было. Просто в какой-то момент земля ушла из-под ног, спина ударилась о мокрую глину, а сверху засвистело, завыло, загремело так, что мир превратился в сплошной осколок.

Огонь вёлся с трёх сторон.

Трассеры — зелёные нити — шили пространство на высоте пояса. Немцы били прицельно, с флангов. Пулемёт справа, миномёт слева, а прямо по дороге, оттуда, откуда они только что пришли, била пушка. Маленькая, злобная, «сорокапятка» их же производства — трофейная.

— Щербак! — Ковалёв уже не кричал, он выл. — Гранаты!

Где-то справа рвануло. Кто-то закричал — долго, с подвыванием, потом крик оборвался. Тяжело, с противным чавканьем.

Он лежал в грязи лицом вниз, вжимался в жидкую землю, чувствуя, как каждый взрыв пересчитывает рёбра. Страха не было — была пустота. Мысли встали. Он смотрел на ладонь, лежащую в двух сантиметрах от лица, и не узнавал её. Пальцы дрожали. Это его руки?

— Наши отходят! — кто-то заорал. — Вижу наших! В лесу!

— Заткнись! — Ковалёв.

— Точно наши! Гимнастёрки! Красные звёзды! Я видел!

— Заткнись, кому сказал!

И тут же — очередь с фланга. Пули ударили в бруствер кювета в метре от головы. Земля прыгнула в лицо, обожгла мелкой крошкой. Во рту стало солоно — он разбил губу о собственный локоть.

Потом так же внезапно, как началось, всё стихло.

Тишина ударила по ушам. Он слышал, как кровь стучит в висках, как где-то далеко — или близко — капает вода. И чьё-то дыхание. Хриплое, неровное.

— Встать, — сказал Ковалёв. Голос командира звучал глухо, будто из-под одеяла.

Он поднялся. Колени тряслись.

Кювет превратился в бойню. В десяти метрах лежал развёрнутый пулемётчик — парень с круглым, по-детски удивлённым лицом и аккуратной дырочкой во лбу. Рядом — пожилой красноармеец зажимал окровавленную культю там, где должна была быть кисть. Мальчишка, который шептал ему «слышишь?», лежал лицом вниз, и его спина была одной сплошной раной.

Из восемнадцати человек встало одиннадцать.

Двое ещё шевелились.

— Потери, — Ковалёв обвёл взглядом поле боя. — Сука.

Лейтенант выглядел плохо. Бинт на груди пропитался насквозь, кровь капала с гимнастёрки на сапоги. Но он стоял прямо, вцепившись в наган побелевшими пальцами.

— Товарищ лейтенант, — хрипло позвал Щербак. Старый солдат сидел у стенки кювета, привалившись спиной к глине. Его левое плечо было разворочено — белело что-то, чего не должно быть снаружи. — Немцы нас обошли. Дорога на запад закрыта. Восточнее — лес, там наши. Но через поле. Идти надо.

— Идти, — Ковалёв кивнул. — Сейчас идти. Только сначала — этот.

Наган смотрел ему в грудь.

Он поднял руки. Не подумав. Жест получился дурацкий, мирный — жест человека, который никогда не воевал.

— Товарищ лейтенант…

— Молчать! — Ковалёв шагнул вперёд. — Ты! Ты сказал, что будет засада. Не было. Потом сказал, что засада была, но ушла. Ты…

— Я не говорил, что была. Я говорил, что я не знаю.

— А откуда ты вообще знаешь, где засада может быть? — Глаза лейтенанта наливались бешенством. — Ты признался, что не помнишь ни имени, ни части. Документов нет. Приказа нет. Ты — диверсант. Чистый. Ты нас на засаду и вывел.

— Я вас вывел? — он не поверил своим ушам. — Это я заставил вас идти на запад? Я выбрал эту дорогу?

— Молчать!

В кювете стало тихо. Раненые замерли. Щербак поднял голову, хотел что-то сказать — и не сказал. Потому что Ковалёв смотрел так, что говорить было бесполезно.

— Трибунал, — сказал лейтенант. — Военный совет. Здесь и сейчас.

Солдаты переглянулись. Кто-то кивнул. Кто-то опустил глаза.

— Кто за то, что диверсант? — Ковалёв поднял руку.

Пять рук поднялось. Три — неуверенно.

— Против? — лейтенант оглядел оставшихся. — Воздержались? Решение принято.

— Это не трибунал, — сказал он. Голос не дрожал. Потому что он вдруг понял: это конец. Не тот, которого он ждал. Не тот, о котором предупреждал. А такой — глупый, нелепый, в придорожной канаве, под свист пуль. — Это самосуд. Вы понятия не имеете, кто я.

— Ты прав, — Ковалёв взвёл курок. — Понятия не имею. Но у меня нет времени выяснять. Либо ты диверсант, либо нет. Если нет — извини. Ошибка.

— Ошибка? — он услышал свой голос со стороны — чужой, хриплый. — Ты хочешь застрелить человека, потому что он не может вспомнить имя?

— Я хочу застрелить тебя, потому что ты всё знаешь про засады, про повороты, про дороги, — ответил Ковалёв. — Ты знаешь то, чего не может знать обычный солдат. Это не информация. Это разведка. А разведка в нашем тылу — это диверсия. Приговор…

— Опусти ствол, лейтенант.

Голос пришёл сверху. С бровки кювета.

Ковалёв замер. Все замерли.

Над ними стоял человек. В обычной армейской форме — гимнастёрка, галифе, сапоги. Но петлицы — не армейские. Тёмно-красные, с малиновым кантом. И значки. Два значка на левой стороне груди.

И взгляд.

Взгляд человека, который привык, чтобы его боялись.

— Опустил, кому сказал, — повторил человек спокойно, почти вкрадчиво. — Не люблю повторять.

Ковалёв опустил наган. Не целиком — так, стволом в землю.

— Кто такие? — спросил незнакомец.

— Инженерно-саперный взвод остатков дивизии, товарищ… — Ковалёв запнулся, разглядывая петлицы. — Товарищ майор.

— Майор Громов, — представился человек. — Особый отдел. Вижу, у вас тут самодеятельность. По какому обвинению?

— Диверсант, — Ковалёв кивнул на него. — Без документов. Без имени. Без части. Знает то, чего знать не может.

Громов посмотрел на него. Долго. Так, что мурашки пошли не по коже — по позвоночнику, до самого копчика.

— Встать, — сказал майор.

Он встал. Ноги слушались плохо — колени тряслись, но он выпрямился.