Alec Drake – Попаданец. 1941. Иду первым (страница 2)

— Нам туда нельзя.

Ковалёв остановился. Резко, как на тренировке по строевой. Обернулся — и вся колонна замерла, будто наткнулась на невидимую стену. Солдаты за спиной переглядывались, переминались на негнущихся ногах.

— Это ещё почему? — голос у лейтенанта был тихий. Опасный.

Он сглотнул. В горле пересохло. Мысли путались, потому что он не мог сказать правду. Не мог сказать: «Я из будущего. Я знаю, что в двенадцати километрах отсюда немецкая засада. Я видел сводку, которую вы прочитаете только через шестьдесят лет». Он бы рассмеялся сам, если бы не трясло от каждой кочки на этой дороге.

— Разведка нужна, — сказал он первое, что пришло в голову. — Послать вперёд двоих. По сторонам посмотреть. Дорога простреливается, там, за поворотом, — он махнул рукой. — Сто метров, кустарник. Идеальное место для засады.

Ковалёв молчал. Смотрел. Под гимнастёркой бинт напитался кровью снова — проступило алым пятном. Командир не замечал, или делал вид.

— Ты сапёр? — спросил наконец Ковалёв.

— Нет.

— Разведчик?

— Нет.

— Так кто?

Он замялся. Вопрос простой, а ответа нет. Кем он был там, до того, как очнуться в кузове? Инженером. Менеджером. Кем-то, кто никогда не держал в руках оружия и знал о войне только из книг и лекций на ютубе. Он не помнил. Первая реальность отступала, выцветала, как старая фотография на солнце.

— Я… не знаю, — сказал он честно.

— Зато ты знаешь, где засада? — лейтенант криво усмехнулся. Пренебрежение было написано на его лице так отчётливо, словно он читал приговор. — Бойцы! Смирно!

Колонна замерла. Кто-то вытянулся, кто-то просто перестал дышать.

— Ты, — Ковалёв ткнул пальцем в грудь. — Фамилия.

— Не помню.

— Имя?

— Не… — он запнулся. Имя. Собственное имя. Как его звали? Оно было — секунду назад, ещё в кузове, он знал, он помнил. А сейчас — пустота. Чистый лист. Только обрывки: буквы, звуки, чьи-то голоса из небытия. — Я не помню.

Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в придорожной траве трещит кузнечик.

— Ты, — медленно, с нажимом произнёс лейтенант, — или врешь, или ты — диверсант. Третьего не дано.

Из хвоста колонны вышел оспенный сосед. Всё так же спокойно, будто шёл на перекур. Подошёл, встал рядом с ним — не заслоняя, так, плечом к плечу.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.

— Обращайся, Щербак.

— Я его в кузове нашёл, — Щербак говорил неторопливо, глядя куда-то в сторону, на лес. — Когда в часть грузились. Лежал в углу, без сознания. Ни документов, ничего. Форма — наша, но размер не тот. Свои. Не немец.

— Свои документы носят, — отрезал Ковалёв.

— А если у штаба разбомбили? — Щербак пожал плечами. — Я в Финскую тоже без бумаг неделю ходил. Пока начальство не сгорело, документов нет.

Ковалёв перевёл взгляд с одного на другого. Смерил его с ног до головы — пристально, как вещь, которую собираются взять, но сомневаются, нужна ли она.

— Ладно, — командир сплюнул под ноги. — Проверим твою теорию про засаду. Ты, — кивнул на него. — Идёшь первым. До поворота. Если живой дойдёшь — значит, нет засады. Если нет — значит, была.

— А если я прав? — спросил он. Голос не дрожал. Потому что страх ушёл куда-то глубоко, спрятался, затаился. Осталась только странная, ледяная ясность.

— Если прав — я рассмотрю твоё следующее предсказание, — Ковалёв достал наган, проверил барабан. — Вперёд.

Он пошёл.

Дорога тянулась метров триста. Потом плавный поворот влево, за которым начинался подъём. Кустарник — густой, выше человеческого роста — подступал к самой колее справа. Идеальное место для засады. Он это знал не из учебников. Он это знал из каких-то иных, глубинных слоёв памяти, где картинки складывались в мозаику.

Пятьдесят метров. Сто шагов.

Сзади — ни звука. Колонна застыла, ждала. Он чувствовал их взгляды между лопаток.

Тридцать метров. Сердце колотилось где-то в горле, но ноги шли ровно, механически, как у автоматона.

Двадцать. Десять.

Он прошёл поворот. Пусто. Дорога уходила вверх, к редкому осиннику. Ни немцев, ни машин, ни окопов. Только воронка от авиабомбы на обочине — свежая, ещё не осыпавшаяся по краям.

— Чисто! — крикнул он. Голос прозвучал сипло, неестественно громко в этой ватной тишине.

Колонна двинулась. Лейтенант Ковалёв догнал его быстро — чуть не бегом, наклонив голову, будто ждал выстрела.

— Жив, — констатировал командир. В голосе — разочарование. Или облегчение. — Дурак. Засад нет.

— Есть, — возразил вдруг Щербак. Он тоже подошёл, присел на корточки у воронки. — Была. Видите? Гусеницы. Разворот. Танк здесь развернулся и ушёл обратно. На запад.

Ковалёв посмотрел туда, куда указывал палец Щербака. Следы гусениц — свежие, без пыли — уходили с дороги в лес.

— Ушёл… — протянул лейтенант. — Почему?

— Потому что он знал, — Щербак кивнул на него. — Не просто так сказал. Чуял.

Ковалёв поднял голову. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Ладно, — сказал командир. — Допустим, ты не диверсант. Но кто? Экстрасенс? Проводник? У меня тут каждый второй чует немцев за версту. В сорок первом это называется не «чуйка», а «дезертирство». Понял?

Он кивнул, не поднимая глаз. Стыд обжёг щёки. Стыд за то, что он — взрослый человек, знающий будущее, — только что умолял о пощаде, предлагая ложную разведку вместо правды.

— Иди в строй, — Ковалёв махнул рукой. — Больше не лезь.

Он отошёл. Щербак тронул его за рукав — несильно, по-отечески.

— Не бери в голову, — сказал старый солдат. — Командир прав. Сейчас каждый рассказывает, где немцы. От этого толку — как от козла молока. Пока своими глазами не увидишь — не верь.

— А ты? — спросил он. — Ты веришь?

Щербак помолчал. Провёл ладонью по щеке — на свету стало видно, что оспины на его лице — не следы болезни. Ожоги. Старые, зажившие, но глубокие.

— Я верю только в мины, — сказал Щербак. — Они не врут. Остальное — люди. А люди, — он помедлил, — люди всегда могут ошибаться.

Колонна снова двинулась. Он шёл в середине, сжатый со всех сторон чужими спинами, чужими винтовками, чужим потом. Чувствовал себя чужим. И понял вдруг, что Ковалёв прав.

Он ничего не доказал. Он просто прошёл по пустой дороге. И засады не было — потому что он сказал о ней вслух? Потому что немцы ушли? Потому что он изменил будущее — или не успел?

Эффект бабочки.

Он читал об этой теории. Одна пуля в другом времени, одно слово в другом месте, и мир летит в тартарары. Но здесь, на этой пыльной дороге, под свинцовым небом забытой Богом земли, его крылья были сломаны. Он мог кричать, предупреждать, биться головой о стену — никто не услышит. Никто не поймёт.

Потому что правда звучит как безумие.

А безумцев в сорок первом расстреливали на месте.

— Слышишь? — шепнул мальчишка лет семнадцати, идущий за его спиной. — Слышишь?

— Что?

— Гудение.

Он прислушался. И правда — гул. Не самолётов. Другой, тягучий, идущий сквозь землю. Или сквозь него самого.

Гул приближался.