Alec Drake – Попаданец. 1941. Иду первым (страница 1)
Alec Drake
Попаданец. 1941. Иду первым
Глава 1. Двадцать второе июня, 3:15
Он пришёл в себя от запаха.
Солярка, перегретое железо, махорка и — что-то сладковато-приторное, отчего мгновенно скрутило под ложечкой. Этот запах он не мог спутать ни с чем: так пахнет кровь, смешанная с пылью и дешёвым одеколоном «Шипр». Где-то совсем рядом.
— Эй, хлопец, ты живой? — голос справа был хриплым, прокуренным до костей.
Он открыл глаза.
Над ним колыхалось брезентовое небо. Грубое, в пятнах смазки. Тряска раскалённой дугой прошла по позвоночнику — кузов грузовика подпрыгнул на ухабе, и его затылок больно стукнулся о дощатый борт. Второй раз. Третий. Он не сразу понял, что грузовик едет.
— Братцы… — чей-то голос с другого конца кузова был тонким, почти бабьим. — А где мы?
Вопрос повис в воздухе, как пуля, которой ещё не дали свистнуть.
Он сел. Тело слушалось плохо — одеревеневшее, словно его несколько часов подряд колотили кувалдой по суставам. Гимнастёрка на ощупь была грубой, колючей, размера этак на три больше. Карманы пусты. Ни документов, ничего.
— Тьфу ты, — выругался кто-то слева. — Опять пьяный вдрабадан? Не помнишь, как подписывался? Война, хлопец. Война началась.
Война.
Слово ударило как пощёчина. Он резко обернулся.
В кузове полуторки сидело человек пятнадцать. Кто-то уже в полной выкладке, с винтовками меж колен, кто-то — в одном исподнем, судорожно натягивающий сапоги на босу ногу. Освещение — никакого, только тусклые отсветы неба сквозь брезент. Но глаз привык быстро.
Мальчишки. Взрослые мужики с запавшими щеками. Один — совсем старик, с седыми усами, сжимающий трёхлинейку с такой силой, что побелели костяшки. И все они смотрели в одну точку. Туда, где брезент не до конца затянут, где в щель видна дорога.
Грунтовка. Берёзки. Бесконечное поле.
— Дезертиров захотел? — прохрипел сосед справа. — Сиди, не дёргайся.
Он повернул голову. Сосед оказался мужиком лет под сорок, с лицом, исполосованным оспинами, и глазами — странными. Спокойными. Усталыми. Такие бывают у людей, которые уже всё поняли про эту жизнь и просто ждут, когда она закончится.
— Где мы? — спросил он. Голос сел, будто он кричал до этого. Или молчал очень долго. — Какое число?
— Двадцать второе, — сосед глянул в щель. — Июня. Утро скоро.
Кровь отхлынула от лица. Он почувствовал, как мир под ним — нет, не грузовик, а сам мир — сделал резкий кульбит. Пол ушёл из-под ног. И это была не тряска на ухабе.
— А где… — он запнулся. В горле пересохло. — Война уже? Немцы?
— А ты откуда такой взялся? — старик с усами обернулся резко, цепко. — Шпиён?
Слово повисло в затхлом воздухе кузова. Кто-то зашевелился. Оружие зашуршало. На него смотрели теперь все. Пятнадцать пар глаз. И в них не было ненависти — в них было нечто похуже. Предчувствие. Животный страх, который уже нашёл жертву и теперь выбирал, куда вцепиться.
— Свои, свои, — миролюбиво сказал оспенный сосед. — Контуженый, видать. Полегче, батя.
Он попытался припомнить, как здесь оказался. Ничего. Провал. Пустота. Только обрывки — шум, свет, лицо, которое исчезает, как только пытаешься его удержать. А потом — эта тряска и запах.
— А куда едем? — спросил он. Сам не узнал свой голос — тихий, с хрипотцой.
— На запад, — усмехнулся кто-то из темноты. — Ганса бить. Слышал, он уже на нашей земле. Мерзавец.
Никто не смеялся.
Грузовик резко затормозил. Кузов мотнуло, люди посыпались друг на друга, матерясь и шипя. Брезент отдёрнули — резанул рассветный свет, серый, предутренний. За бортом стоял лейтенант — молодой, с перекошенным от недосыпа лицом и наганом на боку.
— Выходи строиться! — голос сорвался на петушиный фальцет. — Живо!
Он спрыгнул на землю — колени обдало холодной росой. Трава по пояс. Вокруг — лесополоса. Вдали, по краю поля, догорала деревня. Чёрные остовы домов, развороченные крыши, и — небо. Небо над горизонтом было не серым, нет. Оно было кровавым. Багровые отсветы полыхали там, где должен был быть запад.
— Зачем мы здесь? — спросил он лейтенанта.
Лейтенант обернулся. Глаза — бешеные, белки в красных прожилках. Под рваной гимнастеркой угадывался бинт, пропитанный насквозь.
— А ты кто такой вообще? — лейтенант выхватил наган. — Документы!
Документов не было.
Тишина стала вязкой. Кто-то из бойцов выдохнул, кто-то переложил винтовку.
— Товарищ лейтенант, — голос подал оспенный сосед. Он тоже спрыгнул, одёрнул гимнастёрку. — Контуженый он. При себе был. Ни приказа, ничего. Может, из разбитых?
Лейтенант смотрел. И он смотрел на лейтенанта. И в какой-то момент понял то, что не должен был понимать. Никто из этих людей не знал, что с ними будет через неделю. Через месяц. Через год. У них были живые, обычные, человеческие глаза.
А у него — нет.
Потому что он знал.
Он знал эти лица. Не конкретно их — таких. Тысячи, миллионы таких. Он видел их на чёрно-белых фотографиях в архивах, на мемориалах, в документальных хрониках, которые смотрел равнодушно, перематывая, потому что это было «когда-то давно».
Теперь «когда-то давно» дышало ему в лицо. Воняло потом и гарью. Смотрело мёртвыми глазами живых людей, которые ещё не знали, что умрут.
Один из бойцов — совсем пацан, лет семнадцати, с пушком над губой — вдруг всхлипнул. Тихо, по-щенячьи. Никто не засмеялся. Потому что каждый хотел сделать то же самое.
— Становись! — лейтенант спрятал наган. — Курок не взводить. Идём тихо.
— Куда? — спросил кто-то.
— Туда, — лейтенант махнул рукой на запад, где догорало небо. — Там наши. Или немцы. Узнаем — доложим.
И они пошли.
Он — первый. Потому что стоял ближе всех к лейтенанту. Потому что ещё не научился бояться по-настоящему. Потому что в голове билась одна и та же мысль, от которой холодели пальцы:
«Я знаю, как это закончится. Я знаю всё. И я ничего не могу сделать».
Грунтовка уходила вперёд, в багровую мглу. За спиной кто-то тихо, на грани слышимости, начал молиться — не по-советски, по-старообрядчески, тягуче и страшно.
Он не обернулся.
Первый шаг.
Первый шаг к тому, что он помнил, как «начало конца».
Только теперь это был не учебник. Не фильм. И даже не сон.
И впереди гремело так, будто сама земля решила вывернуться наизнанку.
Он шёл туда, где завтра взорвётся его жизнь.
А через минуту — возможно, и он сам.
Глава 2. Эффект бабочки не работает
Они отшагали около часа, когда он решился.
Небо на западе успело сменить цвет трижды: багровый перешёл в пепельный, пепельный — в грязно-жёлтый, а сейчас над лесом набухала тяжёлая свинцовая муть, обещая дождь. Или обстрел. Или то и другое сразу.
Лейтенант шёл впереди, чуть правее — по краю обочины, туда, где колёса предыдущих машин укатали плотную колею. «Танки, — подумал он. — Здесь проходили танки. И не наши». Следы гусениц уходили на юго-запад, глубокие, с чёткими грунтозацепами. «Панцер IV». Тридцать тонн металла на квадратный сантиметр давления. Он не знал, откуда в голове эта информация. Знал — и всё.
— Товарищ лейтенант, — он прибавил шагу, поравнялся.
Ковалёв — он уже запомнил фамилию, кто-то окликнул командира из хвоста колонны — покосился неодобрительно. Рыжеватые брови сошлись к переносице. Лейтенанту было лет двадцать пять, но лицо — потасканное, с ранними морщинами вокруг рта — делало его старше. Командир взвода, оставшийся без взвода. Собрал по дороге восемнадцать человек из трёх разбитых частей и теперь вёл их невесть куда.
— Чего тебе?