Alec Drake – Попаданец 1941. Битва за Москву (страница 3)

Алексей упал в грязь. В рот набилась земля, перемешанная с чем-то горьким — пороховой гарью. Он попытался подняться. Рядом кто-то кричал. Кто-то стонал. Кто-то бежал, не оглядываясь.

Потом всё стихло.

Самолёты ушли. Дым медленно поднимался к небу. Алексей поднялся на четвереньки, потом — на ноги. Огляделся.

Деревня ещё стояла. Но за околицей — там, где упала бомба — горело. И кто-то лежал. Неподвижно.

Он подошёл. Ближе. Ещё ближе.

Мальчик. Лет двенадцати. В рваной рубахе, босой. Лежал лицом вверх, глаза открыты, а на груди — красное пятно, расползающееся по белой ткани.

Алексей замер.

Он видел смерть в кино. Читал о ней в книгах. Знал цифры. Но это... Это было другое. Это было настоящее. Мальчик, который минуту назад, может быть, бежал, смеялся, звал мать. А теперь — лежал. И не дышал.

— Не стой! — крикнул кто-то. — Уходи!

Алексей обернулся. Сержант Громов — тот самый, вчерашний — бежал к нему, размахивая руками.

— Уходи, тебе говорят! Сейчас ещё зайдут!

Алексей позволил увести себя. Ноги двигались сами. Голова — не работала. Внутри — пустота. И только одна мысль, тонкая, как игла: «Я знал. Я знал, что будет война. Но я не знал, что это так».

Через час их колонна — то, что от неё осталось — двинулась дальше. На восток. К Москве. Точнее, к тому, что от неё отделяло: триста километров грязи, крови и отступления.

Алексей шёл пешком. Повозку разбомбило. Лошадь убило. Раненые — кто мог — шли сами. Кто не мог — остался в деревне. Вместе с мальчиком.

Он не спрашивал, что с ними будет. Он знал.

— Держись рядом, — сказал Громов. — Тут бродят не только немцы. Окруженцы. Дезертиры. Всякие.

— Понял, — ответил Алексей.

Он смотрел на дорогу. На людей. На разбитые машины, сгоревшие танки, трупы лошадей. На всё, что осталось от Красной армии, отступающей к Москве.

И думал.

Он знал, что в Москве — паника. Что 15 октября — через три дня — будет принято решение об эвакуации. Что 16 октября — «чёрный день» — город охватит хаос. Что Сталин останется. Что будет приказ «Ни шагу назад». Что будет оборона. Что будет чудо.

Но чтобы это чудо случилось, нужно было сделать невозможное. Остановить немцев. Собрать силы. Удержать рубежи.

А он — один. Без документов. Без оружия. С паспортом из будущего и знанием, которое могло его убить.

«Надо попасть в штаб, — думал он. — Надо найти кого-то, кто поверит. Но кто поверит сумасшедшему?»

Ответ пришёл неожиданно.

К вечеру они добрались до какой-то станции. Маленькой, разбитой, с одним уцелевшим путём. На путях стоял эшелон — товарные вагоны, платформы, цистерны. Возле него — толпа. Военные, гражданские, беженцы. Все — на восток.

Но их не пустили.

— Стоять! — рявкнул человек в форме НКВД. Молодой, высокий, с планшетом на боку. — Документы!

Алексей похолодел.

Он стоял в очереди — третьим или четвёртым от края. Громов был впереди. Он протянул документы. НКВДэшник посмотрел, кивнул, махнул рукой — проходи.

Потом — следующий. Женщина с ребёнком. Плакала. Её пропустили.

Потом — Алексей.

— Документы, — сказал НКВДэшник.

Алексей молчал. Он знал, что будет. Знал, что паспорт — у Воронова. Того самого старшего лейтенанта, который вчера его допрашивал. А без паспорта он — никто. Шпион. Диверсант. Враг.

— Оглох? — НКВДэшник шагнул ближе. — Документы!

— У него нет документов, — вмешался Громов. — Контуженый. Из-под Твери. Деревня сгорела. Все бумаги — там.

НКВДэшник посмотрел на Громова. Потом — на Алексея. Потом — снова на Громова.

— Ты кто? — спросил он.

— Сержант Громов. 256-й стрелковый полк. Отходим с боями.

— С боями, — усмехнулся НКВДэшник. — Все вы с боями. А потом оказывается — сдались в плен, а теперь обратно.

Он махнул рукой. Из-за вагона вышли двое с винтовками.

— Задержать. До выяснения.

— Товарищ лейтенант... — начал Громов.

— Молчать! — рявкнул НКВДэшник. — Ещё слово — пойдёшь с ним.

Громов замолчал. Посмотрел на Алексея. В глазах — вина. И бессилие.

Алексея схватили за руки. Повели. Он не сопротивлялся. Знал: бесполезно.

Его вели мимо эшелона. Мимо людей. Мимо войны. К маленькому домику у станции. К штабу. К допросу.

Комната была маленькой. Стол. Два стула. Лампа. На стене — портрет Сталина. На столе — папка. В папке — бумаги. Много бумаг.

За столом сидел лейтенант. Молодой, лет двадцати пяти. Русые волосы, серые глаза, тонкие губы. Форма — новенькая, будто только со склада. На петлицах — две «шпалы». НКВД.

— Садись, — сказал он.

Алексей сел.

Лейтенант открыл папку. Посмотрел в неё. Потом — на Алексея. Потом — снова в папку.

— Значит, Смирнов Алексей Николаевич, — сказал он. — Год рождения — тысяча девятьсот девяносто восьмой. Место рождения — город Тверь. — Он поднял глаза. — Тверь — это Калинин, если я не ошибаюсь.

— Ошибаетесь, — сказал Алексей. — Калинин — это Тверь. Но в будущем.

— В будущем, — повторил лейтенант. — Значит, ты утверждаешь, что ты из будущего.

— Утверждаю.

— И у тебя есть доказательства?

— Паспорт. У старшего лейтенанта Воронова.

— Воронов — это который? — Лейтенант нахмурился. — Не знаю такого.

Алексей похолодел.

— Старший лейтенант госбезопасности Воронов. Вчера. В деревне. Он допрашивал меня. Забрал паспорт.

Лейтенант покачал головой.

— В деревне, говоришь. В какой?

Алексей назвал. Лейтенант записал. Потом посмотрел на него.

— Знаешь, что я думаю? — спросил он. — Я думаю, что ты — либо сумасшедший, либо немецкий шпион. И то и другое — плохо. Но шпион — хуже. Потому что шпион — это расстрел. А сумасшедший — это психушка. Но до психушки тебя не доведут. Война.

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу. Там — эшелон, люди, дым.