Alec Drake – Попаданец. 1242: Лёд треснет первым (страница 3)
— Так и назывался, — старик нахмурился. — Всегда. Испокону.
Волков достал из-за пазухи — нет, не рацию, не планшет. Пустоту. Машинально полез за телефоном, которого не было, и нащупал только медный крест на верёвке.
— Старик, а год какой сейчас?
— Рождества 1241-го.
— А от сотворения мира?
— 6749-й.
Волков лихорадочно пересчитал в уме. От сотворения мира до Рождества Христова — 5508 лет по византийской эре. 6749–5508 = 1241. Сходится. Никакой ошибки.
То есть календарь не сдвинут.
Сдвинута история.
— Князь Александр где сейчас? — спросил Волков.
— В Новгороде. Немцев ждёт.
— И не выступает к Пскову?
— А зачем? — старик горько усмехнулся. — Псков уже пал. Кого выручать-то?
Волков встал. Колени дрожали. Тело холопа не слушалось, организм требовал еды, тепла и покоя. Но мозг — его собственный, майорский, прошитый десятками протоколов и архивных выписок — работал на полной мощности.
Ошибка.
Если Псков пал на год раньше, значит:
Первое. Немцы не будут брать Изборск за неделю до битвы — они уже там.
Второе. Александр Невский не освободит Псков после Чудского озера — потому что до Чудского будет совершенно другой расклад сил.
Третье. Традиционная схема Ледового побоища — «заманить рыцарей на тонкий лёд» — не сработает. Потому что немцы уже знают, что русские хотят их утопить.
— откуда знают?
Волков посмотрел на северо-запад. Туда, где за лесами и замёрзшими болотами лежало Чудское озеро.
Тук. Тук. Тук.
Стук не вернулся. Но предчувствие — ледяное, липкое — осталось.
— Старик, — сказал Волков. — А те деревни, которые вы прошли, пока я у тебя лежал… их сколько было?
— Три.
— Названия назови.
Старик назвал.
Ни одного знакомого топонима.
Деревни, которых в летописях не было.
Но они горели. Пахли смертью. И в них жили люди.
— Значит так, — Волков повернулся к старику. — Мне нужно в Новгород. К Александру. Сегодня.
— Ты ж беглый холоп. Тебя в Новгороде первый боярин в плеть.
— Мне плевать.
— Отродясь такого не слышал, чтобы холопу на князя было плевать.
Волков посмотрел на свои руки — чужие, молодые, с чёрными ногтями и шрамом поперёк правого предплечья.
— Старик, — сказал он тихо. — Я не холоп. Я вообще не отсюда. И если я не доберусь до Александра до того, как он выйдет на лёд, — он проиграет. И не только он. Вся Русь. И всё, что будет после. Включая твоих правнуков.
Старик помолчал.
— А ты молиться умеешь? — спросил он вдруг.
— Нет.
— Тогда надейся на ноги. До Новгорода три дня пешком. А по дороге — волки, немцы и мороз под сорок.
Он снял с себя тулуп — старый, дырявый, зато волчий — и накинул на плечи Волкову.
— Иди. А я — к дочери в Выбутино. Может, жива ещё.
— Спасибо, — Волков не знал, как зовут старика.
— Бог простит, — ответил тот и перекрестил его.
Волков сделал шаг по большаку. Снег хрустел под лаптями.
— Постой! — окликнул старик. — Ты хоть имя своё назови. Кого хоронить, если немцы поймают?
Волков обернулся.
Назвать своё? Майор Волков? Андрей? Из двадцать первого века?
— Меня зовут… — он замялся. — Раненый. Сильно. Память отшибло.
— Ну да, — старик кивнул на шрам. — Имя-то хоть помнишь?
Волков вспомнил, как проваливался под лёд. Как летел сквозь время. Как смотрел в тот ржавый глаз артефакта.
— Помню, — сказал он. — Меня зовут Лёд. Лёд.
Старик перекрестился второй раз.
— Богохульствуешь, паря. Не бывает такого имени у христианина.
— Теперь будет.
Волков — Лёд — развернулся и пошёл на север.
Туда, где за горизонтом уже стягивались полки, которых не должно было быть.
Туда, где лёд Чудского озера ждал, чтобы треснуть.
Не под копытами тевтонской «свиньи».
А под ним.
Глава 2. Князь слишком спокоен
Новгород встретил Волкова набатом.
Он не слышал колоколов три дня. Три дня по большаку, через замёрзшие болота и сгоревшие веси, где лаяли собаки, а люди прятались по подпольям при звуке чужих шагов. Три дня на хлебе, который старик сунул ему за пазуху, и на снегу, который он жевал, когда хотелось пить.
К утру четвёртого дня Волков перестал чувствовать пальцы на левой ноге.
Лапти он сменил в какой-то брошенной деревне, выменяв у старухи за медный крест. Крест был чужой, а ноги — свои, теперь уже свои. Тело холопа переставало быть чужим. Оно болело, мёрзло, просило смерти — но слушалось.