Alec Drake – Нас уже списали. Никто не выйдет (страница 5)

Корсак вспомнил Попова. Глазница, из которой вытекло всё, что делало его человеком. Плита, которая сдвинулась.

— Вы сдвинули плиту, — сказал он.

— Попов хотел посмотреть, как вы держитесь. Он волнуется. Вы его плохо закопали.

— Его убили.

— Его не убили, майор. Его забрали мы. Теперь он часть нас. Как и все, кто умрёт в этом доме. Как и вы, когда придёт время.

Корсак глубоко вдохнул. Запах пыли, пота, пороховой гари. И под всем этим — сладковатый, тошнотворный запах, которого не было час назад.

— Чем от вас отбиться? — спросил он.

Голос засмеялся опять. Но теперь в смехе не было детского. Был взрослый, усталый, вековой цинизм.

— От нас — никак. Мы уже внутри. Мы в вас. Каждый раз, когда вы думаете «свои — чужие», вы нас слышите. Каждый раз, когда вы стреляете в темноту на звук, вы стреляете в нас. И каждый раз, когда вы умираете, вы становитесь нами. — Пауза. Шёпот. — Это не война, майор. Это заселение. Просто вы об этом не знали.

В коридоре что-то грохнуло. Корсак вылетел из комнаты — нож наизготовку, второй рукой нашаривая автомат, который остался у стены.

Чекан стоял над распахнутой дверцей вентиляционной шахты. Лицо белое, глаза круглые.

— Командир… — голос старшины сел до шёпота. — Там кто-то есть.

Корсак заглянул в шахту.

Чёрная. Глубокая. Пахнет сыростью и ещё чем-то. Чем-то живым, что не должно быть живым.

— Ты видел? — спросил Корсак.

— Нет. Но я слышал. Он говорил. — Чекан сглотнул. Кадык дёрнулся, как заевший затвор. — Он говорил моим голосом.

— Что он сказал?

— Он сказал: «Помнишь, как ты убил того пленного? А он помнит».

Корсак замер.

Чекан никогда не рассказывал про пленного. Никому. Даже Корсаку. Только обмолвился однажды — в бреду, после контузии, когда его штормило так, что пришлось вколоть две дозы промедола.

— Это не дом, — сказал Корсак, закрывая дверцу шахты ногой. — Это наши головы. Контузии. Нехватка сна. Психоз на двоих.

— Командир, — Чекан взял его за руку выше локтя. Сжал так, что побелели пальцы. — Я стоял на посту. В шахте не было ничего. Я отошёл на минуту — и дверца открылась сама. И оттуда пахло так, как пахло у Попова в день смерти.

Корсак выдернул руку.

Вернулся в комнату. Схватил автомат. Проверил магазин — двадцать три патрона. Маловато для войны. Слишком много для того, что началось.

— Буди всех, — сказал он. — Будем уходить.

— Куда?

— Вверх. На верхние этажи. Голос сказал, что он в стенах. Значит, в стенах — нельзя. На крыше — нет стен. На крыше — только небо. А небо, блядь, на нашей стороне. Пока что.

Он вышел в коридор. И замер.

Там, где минуту назад была закрытая дверца вентиляции, стоял Зотов. Санинструктор. С перевязанной ладонью. С автоматом, опущенным стволом в пол.

— Командир, — сказал Зотов. Но губы его не шевелились.

— Ты… — Корсак поднял автомат. — Ты не Зотов.

Зотов улыбнулся. Но не своей улыбкой — той, другой, которой никогда не было у этого двадцатидвухлетнего парня с дрожью в голосе.

— Угадал, майор. А теперь слушай внимательно. Не зови никого. Не буди. Иди к лестнице. Поднимись наверх. Один. И ты узнаешь, как выйти отсюда живым.

— А если я откажусь?

Зотов — или то, что внутри него — наклонило голову набок. Неестественно. С хрустом.

— Тогда ты никогда не узнаешь правду про тот приказ. Про то, почему вас послали в дом, которого нет на картах. И про то, кто такой на самом деле тот связист, который сказал «вас списали».

Корсак опустил автомат.

— Идём, — сказал он.

Они пошли к лестнице.

В темноту.

Вверх.

Навстречу голосу из ниоткуда.

Позади, в комнате, спал Чекан. Ему снилось, что он снова убивает пленного. И пленный снова благодарит его.

А дом ждал.

Глава 4. Десять зарядок на двоих

Лестница кончилась на восьмом этаже.

Девятого не было. Вообще. Будто строители бросили дом на полпути к небу, и теперь над головой Корсака висела не плита перекрытия, а ровный, непроницаемый мрак, который пах озоном и чем-то жжёным.

— Дальше не пройти, — сказал Зотов.

Вернее, то, что говорило его голосом. Корсак уже перестал называть это «Зотовым». В голове включился военный механизм: цель, угроза, сектор обстрела. Но стрелять было не в кого. И не из чего — автомат он оставил внизу, поверив голосу, который пообещал правду.

Голос соврал.

— Где правда? — спросил Корсак. Голос — хриплый после подъёма, но ровный.

— Прямо перед тобой, майор. — Зотов поднял руку и указал в чёрный провал, где должен был быть девятый этаж. — Войди.

— Туда?

— Туда.

Корсак шагнул.

И провалился.

Не вниз — в сторону. Пространство лопнуло, как гнилая ткань, и он очутился в комнате, которую знал до последней трещины на обоях. Квартира родителей. Двенадцать лет назад. Вечер. Пахло борщом и старыми книгами. За окном — не война, а обычный городской шум.

— Что это? — прошептал Корсак.

— Память, — ответил Зотов, стоящий теперь в дверях кухни. Но не Зотов — кто-то другой. Старший лейтенант в застиранной форме, с лицом, которое Корсак видел один раз в жизни. В день, когда того вынесли из боя с половинной головы.

— Ты… — Корсак попятился.

— Я — тот, кого ты не спас, — сказал лейтенант. — И таких, как я, здесь много. Все, кого ты похоронил. Все, кто умер, потому что ты принял неправильное решение.

— Я принимал решения под огнём.

— Под огнём? — лейтенант засмеялся. Смех был мокрым, булькающим — точь-в-точь как в тот момент, когда из его лёгких вытекала кровь. — А здесь нет огня, майор. Здесь только ты и мы. И наши вопросы.

Корсак закрыл глаза. Открыл.

Квартира исчезла. Вместо неё — подвал. Плиточный пол, влажные стены, запах сырости и смерти. В углу — трое гражданских. Женщина и двое детей. Те самые, о которых он кричал в эфир.