Alec Drake – Нас уже списали. Никто не выйдет (страница 4)

Внизу, на первом этаже, снова скреблось. Теперь быстрее. Настойчивее. Словно тот, кто был по ту сторону кирпичной кладки, услышал голос Корсака и понял — его позвали.

— Командир, — Чекан передёрнул затвор. — На хрена ты сказал про детей? Зачем он им знать?

Корсак не ответил. Потому что сам не знал. Или знал, но боялся произнести вслух:

Он сказал про детей, чтобы проверить — живой ли на том конце связи человек.

Он получил ответ.

Человек там был.

Но человек этот уже давно не был живым.

Корсак взял автомат. Проверил магазин. Патронов было на два коротких боя.

— Всем спать, — сказал он. — Я первый. Чекан — через два часа. И больше никакого эфира. Чистка окончена. Отныне мы глухие. Мы не слышим ничьих голосов. Даже если голоса зовут нас по именам.

— А если позовут мамой? — спросил Ботаник. Совсем тихо. Совсем не вовремя.

Корсак подошёл к нему. Взял за плечо. Сжал.

— Тогда бей в голос. Всё, что зовёт тебя туда, где нет пуль и боли, — это не спасение. Это ловушка.

Он отпустил парня. Отошёл к окну.

Снаружи — ни луны, ни звёзд, только плотная, как бетон, тьма, в которой кто-то ходил, дышал и ждал.

Корсак подумал: «Мы чистим эфир от чужих голосов. Но что, если мы сами — голоса для тех, кто нас слышит? Что, если мы уже — те, кого называют по имени с той стороны?»

Он не сказал этого вслух.

Вслух он сказал только:

— Заканчиваем с этим. Рассвет через четыре часа. Доживём до рассвета — доживём до обеда. А там — посмотрим.

Никто не спросил «что там?».

Потому что «там» уже ничего не было.

Там был дом, которого нет на картах.

Там был эфир, полный мёртвых.

И там были они — живые, которые с каждой минутой всё больше походили на тех, кто уже ответил на последний призыв.

Глава 3. Голос из ниоткуда

Корсак проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо.

Не Чекан — тот спал в соседней комнате, у стенки, обхватив автомат, как женщину. Не Зотов — тот маялся бессонницей на посту у лестницы.

Дыхание было чужим. Тёплым. С лёгким привкусом металла и пыли.

Корсак не открыл глаза. Рука сама скользнула к ножу на поясе. Пальцы сомкнулись на рукояти — резина, нагретая телом, чужая кровь в насечках, которая уже не отмывалась.

— Ты не спишь, — сказал голос.

Не женский. Не мужской. Детский.

Корсак открыл глаза.

Никого.

Над ним — чёрный потолок с паутиной трещин. Слева — заложенное мешками окно, справа — стена с выбитой штукатуркой, из которой торчала арматура, похожая на скелет.

— Ты слышишь меня, майор, — повторил голос. Теперь из угла. Там, где Корсак за час до сна сложил пустые гильзы пирамидкой — чтобы утром пересчитать.

Пирамидка была цела.

— Слышу, — ответил Корсак в потолок. Голос прозвучал спокойнее, чем он ожидал.

— Ты не боишься.

Утверждение. Без вопроса.

— Боюсь, — сказал Корсак. — Но я не показываю.

— Хороший командир. — В голосе появилось что-то похожее на одобрение. Или на жалость. Корсак так и не научился отличать одно от другого. — А хочешь узнать, где я?

— Не особенно.

— Я в стене.

Корсак медленно сел. Спиной к стене — инстинкт, вбитый годами войны: тыл должен быть надёжным. Но сейчас надёжным не было ничего.

— В какой стене?

— Во всех.

Тишина. Только где-то далеко, на верхних этажах, что-то каталось по полу. Или перекатывалось. Или ползло.

— Ты из тех, кто был за кирпичной кладкой? — спросил Корсак.

Голос засмеялся. Тоненько. Пронзительно. Так смеются дети, когда знают секрет, которого взрослым не понять.

— Мы не были за кладкой, майор. Мы были в кладке. В каждой. В каждом кирпиче. В каждом растворе. Мы здесь, когда строили этот дом. Мы здесь, когда в него первый раз зашли люди. Мы здесь, когда вас не было. И мы здесь, когда вас не станет.

— Кто — «мы»?

Пауза. Долгая. Настолько долгая, что Корсак начал слышать, как переговариваются бойцы на посту. Тихие голоса, скрип сапог, звон металла.

— А ты догадайся, — сказал голос наконец. — Первая подсказка. Ты знаешь, почему твоя рация говорила мёртвыми голосами?

— Технологии врага.

— Нет, майор. Враг не умеет разговаривать с мёртвыми. — Голос стал серьёзным. Взрослым. Слишком взрослым для того детского тембра. — Мёртвые не слушаются врага. Мёртвые слушаются только дома. А дом слушается нас.

— Кого — вас?

— Тех, кто здесь остался.

Корсак сжал нож. Лезвие блеснуло в темноте — короткий, грязный отблеск.

— Ты мёртвый? — спросил он прямо.

— А ты как думаешь? — Голос теперь звучал из-за спины. Корсак обернулся — никого. — Ты меня не увидишь, пока я не захочу. А я пока не хочу. Ты не готов.

— К чему не готов?

— Увидеть лицо того, кто уже похоронен, но ходит.

Корсак медленно поднялся. Нож — в правой. Левой он нащупал стену, прошёлся вдоль неё. Штукатурка шершавая, холодная. Местами мокрая.

— Ты трогаешь моё тело, — сказал голос. Совсем близко. Словно кто-то дышал Корсаку в затылок. — Я чувствую. Твоя рука сейчас там, где у меня позвоночник. Только на несколько этажей выше.

— Ты — дом? — Корсак остановился.

— Мы — дом. — Голос говорил теперь сразу отовсюду. Со всех стен, с потолка, с пола. И в этом многоголосии тонули отдельные слова, оставался только смысл, чистый, как лезвие: — Вы думали, дом — это бетон и арматура. А дом — это память. Память о каждом, кто здесь умер. Мы не уходим. Мы остаёмся. Мы застываем в стенах. Мы дышим сквозь трещины. Мы говорим голосами тех, кого вы похоронили на лестничных клетках.