Alec Drake – Нас уже списали. Никто не выйдет (страница 3)

Рация ожила в 3:17.

Корсак не спал. Сидел у окна, заложенного мешками с песком и трупами — своими, чужими, уже не важно. Песок кончился на четвёртые сутки. Теперь мешки держали форму только за счёт мёртвой плоти. Это был не цинизм. Это была баллистика.

В наушнике — тишина. Мёртвая. Официальные каналы молчали уже восьмой час.

Он крутил ручку настройки. Диапазоны шли один за другим: гражданские частоты — пустота, военные — глушилка, любительские — треск и обрывки чужой речи на языке, который Корсак не знал.

А потом что-то пробилось.

Сначала он подумал — помехи. Сигнал шёл волнами: то громко, то почти в ноль, словно кто-то ходил по квартире с передатчиком, то приближаясь к окну, то уходя вглубь бетонных стен.

— …внимание… всем… кто слышит…

Голос был женский. Не полевой связистки, не диспетчера. Слишком чисто. Слишком спокойно. Так говорят в студии звукозаписи, а не из окопа под миномётным.

Корсак замер. Пальцы на тангенте не двинулись. Приём, только приём — он помнил последний приказ.

— …вы не одни… — продолжал голос. — …в доме… кто-то есть… кроме вас…

Чекан подошёл неслышно. Опустился на корточки рядом.

— Командир? — одними губами.

Корсак поднял ладонь — молчать.

— …вас тринадцать… — голос в рации вдруг стал тише, словно говоривший наклонился к самому микрофону. — …было тринадцать… одним меньше…

Корсак повернул голову к Чекану. Тот смотрел в ответ. На лице старшины застыло выражение, которое Корсак видел только раз — когда подорвавшаяся на мине «Град» оторвала человеку ноги, а он успел сказать «мама» прежде, чем потерял сознание.

Рация снова заговорила. Теперь шёпотом.

— …вы его похоронили… но он не в земле… он всё ещё здесь…

— Выключи, — сказал Чекан. Обычным голосом. Не просьба. Приказ.

Корсак не выключил.

— …лестница… третий пролёт… плита сдвинута…

— Откуда она знает? — выдохнул Зотов. Он тоже подошёл. Все трое смотрели на рацию как на мину с выдернутой чекой.

Корсак знал, о чём говорит голос. Третьего дня они хоронили Попова. Снайперская пуля вошла под каску сзади, вышла через правую глазницу. Похоронить по-человечески не было сил — вынесли на лестничную клетку между третьим и четвёртым, завалили обломками плит. Но плита сдвинулась вчера. Корсак сам заметил. Решил — от взрывной волны.

Теперь он так не думал.

Рация чихнула помехами.

— …командир… майор Корсак… — голос окликнул его по имени. Не по званию, не по позывному. По имени. Отчеству тоже знал, но не назвал. Будто играла. — …ты думаешь… это враг… а это друг… который забыл… как выглядит своё лицо…

Чекан рванул рацию из рук Корсака.

Нажал передачу. Заговорил — жёстко, рублено, каждой фразой как гвоздь забивал:

— Кто это? Назовите частоту, позывной, код доступа. Немедленно.

Тишина.

Три секунды. Пять. Десять.

А потом голос ответил. Тот же. Женский. Но теперь в нём появилась улыбка. Страшная, невидимая, осязаемая.

— …позывной… «Тишина» … код доступа… «никто не выйдет» …

Рация выстрелила короткой очередью помех — такой плотной, что Корсак инстинктивно отшатнулся. Динамик хрипел, свистел, плевался белым шумом, и сквозь этот хаос прорывались слова:

— …вы ищете подмогу… но её нет… потому что… подмога… это мы…

— Отключай, — рявкнул Корсак. — Полностью. Батарею вон.

Чекан не стал спорить. Рванул крышку аккумуляторного блока, выдернул батарею, швырнул в угол. Рация замолчала.

Но в голове у Корсака голос не замолк.

Он звучал откуда-то из-под черепа, из того места, где кончается логика и начинается чистое, первобытное «беги, пока можешь».

— Это глушилка, — сказал Корсак вслух, убеждая в первую очередь себя. — Враг ловит наши частоты, модулирует, подбрасывает записанные фразы. Психологическая операция. Стандартная схема.

Никто не ответил. Даже Чекан молчал.

Потому что все знали: стандартная психоперация не знает, сколько у тебя бойцов. Не знает, когда и где ты хоронил своих. И не называет имя командира с интонацией, будто спала с ним в одной постели.

— Ботаник, — позвал Корсак. Тот вынырнул из темноты, бледный, с трясущимися руками. — У нас есть ещё один передатчик? Полевой, маломощный, на короткой волне?

— Есть, — кивнул Ботаник. — Но он «крикун». Как включишь — его пеленгуют за минуту.

— Мне минута и нужна.

Корсак взял передатчик. Маленькую коробку с антенной, которую в мирной жизни использовали охотники и рыбаки. Здесь она была их последним каналом к миру, который их уже списал.

Он вышел в дальнюю комнату. Один. Включил.

Частота — наугад. Диапазон — гражданский, на нём меньше глушилок.

— Всем, кто слышит. Я — майор Корсак, в/ч 717, группа «Фагот». Нахожусь в многоквартирном доме № 17 по проспекту Строителей. Объект блокирован. Без связи. Без подкрепления. Требуется срочная эвакуация или огневая поддержка. Приём.

Тишина.

— Повторяю. Дом № 17. Проспект Строителей. Мы держимся вторые сутки без приказа. Нас списали. Я прошу — зафиксируйте вызов. Любой ответ. Приём.

И вдруг — ответ.

Не динамик. Не наушник. Прямо из коридора, из темноты, из воздуха — словно дом сам заговорил голосами всех, кто в нём умер.

«Приём… приём… приём…» — многоголосое эхо, которое накладывалось само на себя, рождая какофонию из обрывков фраз.

— …слышим… майор… — ответил эфир голосом того самого связиста из пролога. — …но помочь… нечем… вас больше нет… в списках… нет…

— К чёрту списки! — заорал Корсак в передатчик. — У меня раненые, у меня дети на третьем этаже! Мы нашли гражданских! Трое детей и женщина! Вы слышите меня? ДЕТИ!

На том конце — долгая пауза. Такая, что Корсак услышал, как бьётся его собственное сердце, и понял: этого не должно быть. Рация не передаёт пульс. Никогда.

— …дети… — повторил голос. Бесполый теперь. Мёртвый. — …жаль… но у нас… свои дети… те, кто в этом доме… маленькие… с острыми зубами… они тоже хотят жить…

Корсак выключил передатчик.

Вернулся в комнату, где ждали бойцы.

— Ну? — спросил Чекан.

Корсак посмотрел на него. Глаза командира были сухими и красными, как угли, которые уже не греют, но ещё могут жечь.

— Эфир наш, — сказал он. — Но отвечают не те.

Зотов поднял голову от своей перевязанной ладони.

— А кто?

— Все, кого мы здесь похоронили.