Alec Drake – Нас уже списали. Никто не выйдет (страница 2)
Вопрос повис в воздухе. Его задал не Чекан. Голос был моложе, выше, с той дрожью, которую не спрятать за маской «всё нормально». Рядовой Зотов. Санинструктор. Двадцать два года. Три ранения за две недели — его и чужие. Он всё ещё перевязывал себе левую ладонь, хотя та уже не кровоточила. Привычка.
Корсак развернулся. В темноте он никого не видел — только угадывал силуэты, сгустки черного на черном. Но он знал: все смотрят на него. Все пятнадцать глаз (один глаз у Шубина стеклянный после вчерашнего, но он тоже смотрит — здоровым, вторым, и это страшнее всего).
— Если ночью заходят, — сказал Корсак, — вы их слышите раньше, чем видите. Эта коробка работает как резонатор. Каждый шаг, каждый чих, каждая пуговица, упавшая на бетон, — это сигнал. Наш главный враг сейчас не те, кто снаружи. Наш враг — паника.
Он замолчал, потому что услышал.
Сначала Корсак подумал, что показалось. Или что это у него в голове — последствия вчерашней близкой «прилётки». Но звук повторился. Тихий. Скребущий. Словно кто-то очень осторожно водил ногтем по стене.
Не сверху. Не снизу.
Ровно с того места, где час назад они заложили проход в соседнюю квартиру кирпичами, выдранными из разрушенной шахты лифта.
— Всем молчать, — выдохнул Корсак.
Тишина стала плотной. Осязаемой. Он чувствовал её вес на плечах.
Скрр-р-р…
Звук повторился. Теперь ближе.
Корсак потянулся за ножом — автомат слишком громкий, если придётся работать в упор, в темноте, без возможности отличить лицо от стены.
— Командир… — шепнул Чекан. Совсем рядом. — Это не свои.
— Я знаю.
— Может, крысы?
— Крысы не царапают с той стороны заложенного проёма.
Чекан молча выругался. Тихо, одними губами.
Корсак сделал три шага в сторону звука. Пол под ногами — битое стекло, щепа, пыль. Каждый шаг предательски громкий. Каждый шаг — как выстрел в тишине концертного зала.
Он замер у стены. В двух метрах слева — тот самый заложенный проход. Кирпичи, которые они уложили наспех, на сухую, без раствора. Двадцать минут работы под огнём. Четыре ряда. Семь кирпичей в каждом.
— Слушай, — прошептал кто-то сзади. Зотов. — Я слышу дыхание.
Корсак прижал ухо к стене.
Тишина.
Ничего.
А потом — удар. Тяжёлый, глухой. Словно с той стороны в кирпичную кладку влетело плечо.
Раздался треск. Один кирпич выпал из ряда и покатился по полу — Корсак даже отшатнулся, хотя понимал, что никто пока не пролез.
В проломе — размером с кулак — было черно. Но из черноты тянуло.
Холодом.
Сыростью.
И чужим запахом. Не пороха, не крови, не пота. Чем-то другим. Металлическим. Нездешним.
— Уходим, — сказал Корсак шепотом, который никто не осмелился бы назвать паническим. — На второй этаж. Сейчас. Живо.
— А как же приказ? — спросил кто-то. Самый молодой. Позывной «Ботаник». Раньше он учился на архитектора. Сейчас он считал патроны хриплым голосом человека, который уже попрощался с жизнью, но она почему-то не забирала его. — Мы же должны держать дом.
— Дом, — Корсак схватил «Ботаника» за бронежилет и развернул к лестнице, — которого нет на картах. В картах города № 17 вообще не существует. Я проверял. Строение снесено ещё до войны. По документам здесь пустырь.
— Как это? — выдохнул Зотов, на ходу застёгивая подсумок.
— А так. Нас послали удерживать то, чего нет. Потому что если мы умрём здесь — нас не похоронят на братском кладбище. Нас не внесут в списки потерь. Потому что мы умрём в пустыре, бойцы. И это значит…
Он не договорил.
С той стороны кирпичной кладки что-то зарычало.
Не человек.
Не зверь.
Механическое. Низкое. Гудящее на одной ноте, словно где-то в глубине дома проснулся двигатель, который не должен был работать уже сто лет.
— Бегом! — рявкнул Корсак.
Они побежали в темноту, натыкаясь на стены, спотыкаясь о трупы, которых не успели убрать. Первый этаж — одна сплошная рана. Второй — темнее некуда, но здесь хотя бы пахло гарью, а не той металлической слизью, что тянулась из пролома.
Внизу, на первом, что-то грохнуло.
Потом затихло.
Потом послышался шаг.
Один.
Медленный.
Тяжёлый, будто к полу приколачивали бетонную плиту.
— Господи, — выдохнул кто-то из темноты. — Что это было?
Корсак прижался спиной к холодной стене. Сжал автомат до хруста в пальцах.
— С этого момента, — сказал он очень тихо, — вы ничего не слышали. Ничего не видели. И никогда никому не расскажете.
— Кому? — усмехнулся Чекан. Горечь в голосе была такой густой, что её можно было резать ножом. — Нас же списали, командир. Нас даже мёртвых некому будет допрашивать.
Снизу, с первого этажа, донеслось.
Скрр-р-р-р…
Звук был уже не в стене. Он был в полу.
Под ними.
Корсак закрыл глаза на секунду. Потом открыл.
— Смена караула в полтора. Кто не спит — молитесь. Кто спит — вам повезло.
Он достал последнюю половинку сигареты, которую не докурил в прологе. Прикурил от той же нагретой зажигалки. Свет озарил на секунду его лицо — уставшее до того состояния, когда глаза западают так глубоко, что кажется, будто из пустых глазниц смотрит кто-то другой.
— Что это было, командир? — повторил Зотов. Уже не дрожа. Наоборот — спокойно. С тем спокойствием, когда страх перегорает и остаётся только пустота, которую можно заполнить чем угодно. Хотя бы ответом.
Корсак выдохнул дым. Он знал, что ответить. Но не знал, как сказать правду, не развалив остатки их психики на атомы.
Он сказал просто:
— Дом, которого нет на картах. В нём всё возможно.
Внизу скреблось.
И больше никто не задавал вопросов.