Alec Drake – Нас уже списали. Никто не выйдет (страница 1)

Alec Drake

Нас уже списали. Никто не выйдет

Пролог. Последний приказ

Эфир захрипел за секунду до того, как всё кончилось.

— … «Фагот», вы меня слышите? «Фагот» !..

Голос был далёким. Слишком далёким. Словно говорили не из штаба в десяти километрах, а с того света через глушилку.

Майор Корсак сжал тангенту. Косточки хрустнули.

— Слышу вас. Говорите.

— Приказ. Прямо сейчас. Слушай и не перебивай.

В рации что-то щёлкнуло. Или это стучали зубы у оператора на том конце? Или стучал осколок по броне? Корсак уже не разбирал. Шестнадцать суток непрерывного боя смешали все звуки в одно — сначала гул, потом звон, потом тишина.

Только эта тишина не приходила.

— Город почти наш. Я сказал — почти. Твой участок — единственный, где враг ещё не закрепился. Но он давит. Вы — последняя точка опоры на правом фланге. — Пауза, короткий выдох, будто связист на том конце затянулся. — Если вы падаете — вся оборона южнее ТЭЦ вскрывается, как консервная банка.

Корсак не ответил. Он смотрел в проём выбитого окна на дымящиеся кварталы. Где-то там, в серой мгле, перемалывали две мотопехотные роты. И «там» становилось всё ближе.

— Приказ, майор, — повторил голос. Теперь он звучал глухо. Словно связист отвернулся от микрофона и говорил в грудь. — Удерживать многоквартирный дом № 17 по проспекту Строителей. До особого распоряжения.

— До особого?

Молчание.

Корсак знал эту формулировку. Не «до подхода подкрепления». Не «до смены». А «до особого распоряжения». Это военный язык триллера. Никто никогда не говорит вслух то, что написано маленькими буквами в не отданном приказе.

— Связи больше не будет, — добавил голос. — Зачистка эфира. Враг пеленгует каждый писк. Со следующего часа работаете в режиме радиомолчания. Только приём. Вызов — только в критический момент.

— А если критический момент наступит через час?

— Вызови ангелов.

Корсак усмехнулся. Губы треснули, солёное попало на язык.

— Они слишком заняты. Их тоже списали.

— Не душни, майор. — Голос стал тише. И почти человеческим. — Я не знаю, когда связь вернётся. Может, через сутки. Может, через неделю. Может…

— Понял.

— Нет, не понял. — Связист запнулся. Кажется, он тоже знал. — Если через трое суток никто не вышел на связь — считайте, что вас больше нет. В списках, в приказах, в резервах. Никто не признает, никто не возьмёт на себя. Дом — расходный материал. Вы — его упаковка. Упаковку не спасают.

— Трогательно.

— Это не трогательно, майор. Это последний приказ.

Рация чавкнула, пропустила длинную полосу помех и смолкла.

Корсак отпустил тангенту. Посмотрел на бойцов.

Их было тринадцать.

Трое раненых.

Двое контуженых — до сих пор слышат трезвон в ушах даже в полной тишине.

Трое ходят в разведку боем — туда и обратно заканчивается по-разному.

И ещё пятеро, которые смотрели на него сейчас. Кто из кухни, кто из коридора, кто из пролома между квартирами.

Все ждали.

— Ну что, командир? — Старшина Чекан отложил ветошь, которой протирал ствол. — Долго нам здесь торчать?

Корсак достал из кармана помятую пачку. Сигарета переломилась. Он вытащил половинку, прикурил от зажигалки, которая грелась в кулаке уже целый день.

— Нас списали, — сказал он просто. — Это значит — никто не выйдет.

Чекан кивнул. Жестом показал остальным.

Кто-то выругался сквозь зубы.

Кто-то засмеялся — тот самый, контуженый. Смех был страшный, сухой, ломаный, как фанера под танком.

Кто-то просто отвернулся к стене.

Никто не побежал. Не заплакал. Не сказал «нас же должны вытащить».

Потому что все слышали последний приказ.

«Удерживать. До особого распоряжения».

Распоряжение не придёт.

Корсак докурил. Затушил о подошву. Встал.

— Так, — сказал он. — Считаем, что у нас нет часов. Есть только этажи, стены и боезапас. Враг снизу. Враг сверху. Центр — мы. Задача — не победить. Задача — чтобы они запомнили, сколько стоит этот чёртов дом, когда нас уже не будет.

Он окинул взглядом свои тринадцать теней.

— С этой минуты мы не живы. Мы — ещё не мертвы. И это всё, что у нас есть.

Никто из них не знал,

что за окнами, в серой пыли,

враг уже взял дом в кольцо.

И что самое страшное начнётся не с утра.

А через сорок минут — когда погаснет последний свет.

Потому что в полной темноте

свои перестают отличаться от чужих.

Хотите, я продолжу первую главу — с того момента, как гаснет свет и начинается первая ночь «после списания»?

Глава 1. Дом, которого нет на картах

Свет погас не сразу.

Сначала моргнул — раз, другой. Лампочка в подъезде дёрнулась, как перед смертью, и выдала последний, уже бесплотный отблеск. Потом тьма пришла не снизу, не сверху, а сразу отовсюду — словно здание вдохнуло и забыло выдохнуть.

Корсак замер у окна. Ждал секунду. Три. Пять.

Генератор в подвале не завёлся. И не должен был. Бензин кончился ещё вчера, когда они отбивали четвёртый этаж.

— Ну здравствуй, ночь, — сказал Чекан из темноты. Голос звучал плоским, безэмоциональным. Как у человека, который перестал удивляться. — Командир, у нас фонарей на троих. Остальные или сели, или осколками посекло.

— В караулку ставим тех, у кого есть свет, — ответил Корсак, не оборачиваясь. — Остальные ложатся там, где стоят. Всем спать по очереди. Не спать — значит сдохнуть от тупости раньше, чем от пули.

— А если ночью заходят?