Alec Drake – Этап: живыми доедут не все (страница 6)

— Какой вопрос?

Белозёров посмотрел на Сёмкина долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде читалось всё: и презрение к трусости лейтенанта, и усталость от собственной жизни, и холодная решимость человека, который зашёл слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

— Вопрос с Кравцовым, — сказал Белозёров. — Ты же не думал, что нас просто так послали на эту дорогу?

— Я...

— Думал, служба? — Белозёров усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Нет, Сёмкин. Это не служба. Это заказ. И мы его выполним. Живым он не доедет. Понял?

— Понял...

— Повтори.

— Он не доедет живым, товарищ майор.

— Молодец. А теперь — заткнись и следи за дорогой.

В кузове автозака, где сидели заключённые, охрану несли двое: прапорщик Уваров и сержант Пчёлкин. Уваров — старый, битый, с красным носом и вечно мокрыми глазами — служил в конвое двадцать лет. Он видел всё: побеги, бунты, расстрелы, смерти. Ничто его уже не удивляло. И ничто не пугало.

Пчёлкин — молодой, здоровый, с квадратной челюстью и чистой совестью — служил второй год и всё ещё верил в справедливость. Он не знал, что его начальник взял заказ на убийство. И Уваров не торопился ему рассказывать.

— Пчёлка, — сказал Уваров, кивнув на Дрозда. — Видишь этого?

— Вижу.

— Смотри на него. Не отводи глаз. Если он шевельнётся — стреляй. Не думая. Не разбираясь. Просто стреляй.

— А если он не шевелится?

— Всё равно стреляй. Такие не шевелятся только в одном случае — когда уже прыгнули.

Пчёлкин усмехнулся. Он считал Уварова старым параноиком, который видит врагов в каждой тени. Но приказ есть приказ. Он положил палец на спусковой крючок.

— Расслабься, — сказал Уваров. — Пока они не доедут. А когда доедут — тогда начнём.

— Что начнём?

— Ничего. Ты просто смотри. И не зевай.

Уваров знал про заказ. Не потому, что Белозёров ему сказал — Белозёров никому не доверял полностью. Но Уваров служил долго. Он научился читать приказы между строк, а лица — между словами. Когда ему велели взять на этап бронежилет и два запасных магазина — он понял, что предстоит не просто перевозка.

Когда велели проверить оружие не перед выездом, а за два часа до — он понял, что готовятся к чему-то серьёзному.

А когда Белозёров лично спросил: «Уваров, ты вчерашнюю сводку читал?» — хотя сводки он не читал никогда — Уваров понял всё.

И согласился.

Не потому, что верил в правоту начальства. А потому, что у него самого были счёты с этим миром. И деньги, которые пообещал Белозёров, помогли бы закрыть некоторые вопросы.

Старый прапорщик посмотрел на заключённых. В полумраке автозака они казались тенями. Тенями, которые скоро перестанут быть.

Особенно один.

Тот, что сидел в углу — молодой, с испуганными глазами и сжатыми кулаками. Кравцов. Мальчишка. Двадцать четыре года. Не убийца, не вор, не политический. Просто человек, который вступился за брата.

— Жалко пацана, — пробормотал Пчёлкин, тоже глядя на Артёма.

— Жалость, Пчёлка, — сказал Уваров, — это то, из-за чего люди умирают. Не жалей. Делай свою работу.

— А какая у нас работа?

— Такая, — Уваров поправил автомат. — Не спрашивать.

Автозак тряхнуло. Кто-то из заключённых вскрикнул. Уваров хотел крикнуть «Молчать!», но не успел — потому что в этот момент лес кончился, и началось поле. Пустое, белое, бесконечное.

Ни деревьев. Ни домов. Ни столбов.

Только снег и небо.

— Что это? — спросил Пчёлкин.

— Это, Пчёлка, — сказал Уваров, — самое опасное место на всём пути. Там, где нет укрытий, мы — мишени. Все. И зэки, и мы.

— Но кто в нас будет стрелять?

Уваров посмотрел на него долгим, усталым взглядом.

— Не задавай глупых вопросов, — сказал он. — Просто смотри по сторонам. И держи палец на курке.

Автозак въехал в поле. Белозёров в кабине сжал руль так, что побелели костяшки. Сёмкин крестился, хотя был атеистом.

А в лесу, на опушке, стояли люди с оружием.

И ждали.

Глава 6. Первый тормозок и тихий разговор

Автозак остановился в чистом поле, и тишина ударила по ушам.

После восьми часов непрерывного гудения мотора, после тряски, скрежета и воя ветра в щелях — тишина показалась Артёму неестественной. Словно мир нажал на паузу. И в этой паузе затаилось что-то недоброе.

— Выходим! — крикнул конвоир. — Построиться у заднего борта. Без паники.

Артём спрыгнул на снег. Ноги затекли, колени подогнулись — он чуть не упал, удержался за борт. Рядом с ним оказался Шатун. Псих трясся мелкой дрожью и что-то шептал, глядя на лес.

— Что он говорит? — спросил Артём у старика.

— Считает.

— Что?

— Нас. Считает, сколько осталось.

Артём передёрнул плечами. Он уже привык к странностям этого человека — к его бегающим глазам, к его бесконечным спиралям на стене, к тому, что он никогда не спал. Но сейчас Шатун был страшнее обычного. Потому что он смотрел не на людей, а на что-то за ними.

— В круг! — скомандовал Белозёров. — Садитесь на снег. Руки на колени. Не двигаться.

Двадцать человек опустились на снег. Холод мгновенно принялся забираться под робы, щипать кожу, выстужать кости. Артём стиснул зубы. Он знал, что нельзя показывать слабость — в тайге слабых убивают первыми.

— Сейчас раздадут пайки и воду, — сказал Кинжал, сидевший через два человека от Артёма. — Не жри всё сразу. Съешь половину, остальное спрячь. Потом пригодится.

— Думаешь, потом будет еда? — спросил Гребнев.

Кинжал посмотрел на него с таким выражением, будто перед ним сидел идиот.

— Ты, чечен, ты вообще, что здесь делаешь? По твоей статье — пять лет максимум. А тебя в особый режим погнали. Ты кому насолил?

Гребнев побледнел. Чёрные глаза его забегали, пальцы снова начали перебирать что-то невидимое.

— Я никому... я просто...

— Заткнись, — перебил Кинжал. — Не люблю, когда врут. Каждый здесь кому-то насолил. Вопрос — кому именно. И насколько сильно.

Он перевёл взгляд на Артёма.

— Ты, Кравцов. Ты кому насолил?

— Не знаю.