Alec Drake – Битва за рубеж (Попаданец. Я меняю ход наступления) (страница 4)

Рядовой Кацман — рыжий, веснушчатый, самый молодой. Ему девятнадцать. Он улыбается, потому что не понимает, куда идёт.

И ещё четверо. Имён он пока не знает. Зато знает, что по историческим документам из семерых выживет один. Егоров. Будет доползать до своих три дня с перебитыми ногами. Трофейная рация на спине. Услышит, как по радио передают: «Мост наш».

А через шесть часов немцы вернут мост обратно.

— Что с вами? — шепчет Зуев, и не сразу понимает, что сказал это вслух.

— Ничего, товарищ лейтенант, — Петро усмехается кривым ртом. — Будем мост брать.

— Нет, — Зуев слышит свой голос будто со стороны. Жёсткий. Чужой. — Не будем.

Тишина. Даже коптилка, кажется, перестаёт чадить.

— Ты сошёл с ума, — говорит ему внутренний голос. Ты только что поставил крест на своей карьере, свободе и, возможно, жизни.

Но другой голос, тот, что помнит цифры и даты — полторы тысячи убитых, трое суток ада, бесполезный мост — кричит громче.

— Есть другой план, — говорит Зуев тихо, чтобы не услышали у стенки. — Херовый. Опасный. Шансов — два из десяти. Но он сохранит вам жизни. Ну, большинству.

Сержант Сумской молчит минуту. Потом подходит вплотную. От него пахнет портянками и машинным маслом.

— Я на войне третий год, лейтенант, — говорит он тихо. — Всякое видел. Чудаков, святых и конченых. Ты на кого похож?

Зуев смотрит ему прямо в глаза.

— На того, кто уже был здесь. И всё проиграл.

Петро кривится — то ли усмехается, то ли сплёвывает.

— Ладно. Давай свой план. Всё равно по-старому мы бы половину не досчитались.

Он не знает, что по-старому — не половину. Восемь человек из семерых? Арифметика войны. Но Зуев молчит. Достаёт самодельную карту — ту, что рисовал на доске.

Времени до выхода — три часа.

Всё, — думает он. — Точка невозврата.

С этого момента история идёт по новым рельсам.

Или мы их проложим.

Или влетим под откос.

Глава 4. Первый руб

Война не прощает трусов. Но иногда трус — единственный, кто остаётся в живых.

Они вышли в час ночи.

Снегопад усилился — крупные хлопья падали бесшумно, мгновенно заметая следы. Идеальная погода для разведки. Идеальная для засады.

Зуев вёл группу не по тропе, нанесённой на карту штаба. Он вёл их по балке — глубокому оврагу, который на немецких схемах значился как «непроходимый для пехоты в зимних условиях».

— Товарищ лейтенант, — в голосе Егорова прорезалась нервотрёпка уже на первом километре. — Там же склон — лёд. Сорвёмся.

— Сорвёшься — пойдёшь в санбат, — жёстко оборвал Зуев. — Там тепло. А на той тропе — пуля в затылок. Выбирай.

Егоров выбрал лёд.

Они спускались на ремнях, связывая друг друга, как альпинисты. Четыре раза срывались — обдирали лица о замёрзшую глину, матерились сквозь зубы, поднимались снова. Кацман порвал гимнастёрку о корягу и шёл с голым плечом, присыпанным снегом.

Петро Сумской, шедший замыкающим, молчал. Но Зуев чувствовал на затылке тяжёлый взгляд сержанта. Тот оценивал. Проверял. Ждал ошибки.

Ошибки не было.

К двум часам они вышли на дно балки. Здесь было тихо. Слишком тихо — ветер не доставал, снег падал прямой, скучной стеной. В ста метрах впереди — обрыв, за которым начиналась нейтралка. Ещё через триста — немецкие траншеи.

Зуев поднял кулак. Группа замерла.

— Кацман, — шепотом. — Вперёд. До обрыва. Посмотри, что там.

Рыжий ушёл в снежную муть. Его не стало видно почти сразу — только смутный силуэт, растворившийся в белом мареве. Вернулся через десять минут. Бледный. Белый не от снега.

— Там... — голос сорвался. — Там наши.

— Что значит «наши»? — Зуев схватил его за плечо.

— Патруль. Из пятьсот седьмого полка. Их... — Кацман сглотнул. — Их всех. В овраге. Я насчитал семь тел. Все с простреленными головами. Контрольные, товарищ лейтенант. Немцы знали, что они пойдут.

Тишина взорвалась внутренним криком.

Семь тел.

Патруль.

Тот самый маршрут, по которому должны были идти они.

Зуев закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Голос стал ледяным — таким, каким он никогда не разговаривал в прошлой жизни.

— Слушай приказ. К оврагу не подходить. Меняем маршрут — идём левым флангом. Петро, ты знаешь лаз через лесополосу?

Сержант кивнул — медленно, будто первый раз видя лейтенанта.

— Знаю.

— Ведёшь ты. Я — замыкающий. Время — одна минута. Пошли.

Трус

Они обогнули место гибели патруля за полкилометра. Потратили на это лишние сорок минут. Шли по целине — тяжёлой, вязкой, выматывающей.

И когда наконец вышли на исходную позицию для подсветки, Егоров не выдержал:

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.

— Обращайся.

— Вы... — Егоров мялся, но злость пересиливала страх. — Вы увели нас от места, где мы могли бы взять трофеи. Где могли бы подтвердить выполнение задания. Мы обошли немецкие позиции чёрт знает где. А теперь до рассвета два часа, и мы не подсветим ни хрена, потому что у нас другие координаты.

Группа замерла. Семь пар глаз смотрели на Зуева. В одних — страх. В других — непонимание. В глазах Петра — ледяная оценка.

— Ты хочешь сказать, — Зуев подошёл почти вплотную, — что мне надо было вести вас по колее, где уже лежат семь трупов? Где через каждые пять метров — прочёс пулемётом? Где выставлены «сюрпризы» на растяжках?

— Я говорю, что мы не сделали ничего из того, что приказано! — Егоров уже не скрывал голоса. — Мы идём, петляем, прячемся. Как бабы. Как трусы.

Слово повисло в воздухе.

Зуев почувствовал, как закипает кровь — чужая кровь лейтенанта Зуева, который не терпел оскорблений. Его настоящие руки сжались в кулаки. Мелькнула мысль — врезать. Сразу. Наотмашь. Показать, кто здесь командир.

Он не врезал.

— Выжить — не трусость, Егоров, — сказал он тихо, чеканя каждое слово. — Трусость — это вести людей на смерть ради галочки в рапорте. Ты хочешь подвигов? Ты их завтра увидишь. Утром. Когда основные силы попрут на мост. А мы будем смотреть и считать, сколько из них не дойдут. И если ты после этого сможешь назвать меня трусом — я дам тебе закурить. Лично из моих рук.

Егоров хотел что-то сказать, но Пётр шагнул вперёд, и младший замолчал.

— Хватит, — сержант говорил негромко, но так, что становилось ясно — этот голос слышал смерть ближе, чем кто-либо здесь. — Лейтенант прав. Мы живы. А там, — он махнул рукой в сторону оврага, — нет. Я не знаю, откуда он знает дорогу. Но он знает. И мы живы. Егоров, заткнись и делай, что говорят. Вопросы?

Вопросов не было.